Пичужка в 16 лет.
будь негодяй заберется ко мне в дом, станет все бить, ло
мать, переворачивать, а я должен ему свою ланиту под
ставлять?.. Нет, это мне не по характеру! Да это и против
но человеческой натуре.
— А может быть, в этом как раз высшая мудрость и
высшее счастье? — возразил Михаил.
— Нет, такой морали я понять не могу,—воскликнул
я. — Жизнь есть борьба! Высшее счастье — это полюбить
какую-нибудь идею такой любовью, какая только возмож
на для человека. Служить идее, работать для идеи, думать
об идее и жертвовать ради идеи всем — дружбой, лю
бовью, жизнью, честью.
В другой раз мы как-то имели длинную дискуссию о
любви, о семье, о женщине. Поводом опять послужил
Толстой. Оба мы незадолго перед тем прочитали «Крей¬
церову сонату» и находились целиком под впечатлением
этого замечательного произведения. Михаил и тут
был склонен становиться на точку зрения Толстого, у
меня же философия последнего вызывала крайнее него
дование.
— Ты понимаешь, Михаил, — горячился я. — Я глубоко
уважаю Толстого как великого художника. Возможно, это
самый великий писатель русской литературы. Но его взгля
ды часто приводят меня в бешенство. Возьми, например,
отношение Толстого к женщине. Какую он отводит ей
роль? Во что превратилась, в конце концов, Наташа в
«Войне и мире»? В располневшую, самодовольную самку.
И это все. А ведь Наташа — идеал Толстого. Еще хуже
в «Крейцеровой сонате»...
— А может быть, так лучше? — возражал Михаил. —
В наших еврейских семьях женщины занимаются обычно
семьей, детьми, хозяйством, а ведь еврейские семьи са
мые крепкие. И мужья и жены живут у нас лучше, чем у
вас, православных.
— Ты совершенный ретроград, — кипятился я. — Ты
скоро будешь отстаивать «Домострой».
— Ничего подобного! — с возмущением отпарировал
Михаил. — Но только я уверен, что хорошая жена должна
жить для семьи. А чего ты хочешь от жены?
Мы оба лежали на песчаном берегу реки, подставляя
открытые спины лучам еще горячего послеполуденного
солнца. Плакучие ивы купали свои ветви в струях тихо
бежавшей воды. Где-то высоко, в прозрачном весен-
180
нем воздухе, слышались голоса птиц. Вопрос Михаила не
вольно заставил меня задуматься. После некоторого молча
ния я уже более спокойно отвечал:
— Жена, по-моему, должна быть лучшим и самым
близким другом своего мужа. Не только любящей женой,
но и другом. Муж и жена — духовное единство, порожден
ное сходством взглядов и убеждений. Между мужем и
женой должно быть полное равенство.
Михаил усмехнулся и добавил:
— Ты хочешь невозможного. Да и нужно ли это?..
Лето 1900 года я опять проводил вместе с Пичужкой.
На этот раз наши семьи решили устроить «съезд» в Сара
пуле, где жили наши общие родственники. В конце мая я
отправился в Москву и оттуда вместе с семьей Чемодано¬
ных приехал в Сарапул. Днем позже в Сарапул приехала
моя мать со всеми остальными детьми. Мы поселились
вместе с нашими родственниками в большом деревянном
доме, вокруг которого был обширный, но запущенный сад,
и провели в этом тихом прикамском городке все
лето.
Пичужка только что кончила гимназию (в то время
женские гимназии имели семь классов) и тем самым как-
то сразу перескочила в разряд «взрослых». К тому же
духовно и физически она сильно выросла за прошедший
год. Это был уже не подросток, как на «Санитарной стан
ции»,—это была уже молодая девушка, которая, несмотря
на свои шестнадцать лет, рассуждала зрело и понимала
много. По сравнению с ней, я, которому предстояло еще
целый год «трубить» в гимназии, чувствовал себя почти
мальчиком. Раньше в нашей двойственной дружеской
«антанте» я обычно играл первую скрипку, Пичужка же
удовлетворялась положением младшего члена. Теперь роли
переменились, и я как-то невольно стал смотреть на Пи
чужку снизу вверх. К этому имелось у меня еще специаль
ное основание.
В то сарапульское лето главной моей болью был во
прос: есть у меня талант поэта или нет?
Писать, творить уже стало для меня потребностью.
Стихи сами собой складывались в голове, руки невольно
тянулись к перу и бумаге. И выходило как будто бы до
вольно складно. Но значит ли это, что у меня есть настоя-
181
щий, большой поэтический талант? В шестнадцать лет все
пишут стихи, однако Пушкины и Некрасовы рождаются
раз в столетие. Что ж я такое: один из обыкновенных гим
назических стихоплетов или же человек, отмеченный «иск
рой божьей»?
Настроения мои часто и резко колебались то в одну, то
в другую сторону. Иногда мне казалось, что в душе у
меня горит яркий огонь таланта и что мне суждено стать
крупным поэтом. Тогда я воображал себя вторым Некрасо
вым (я признавал только «гражданскую поэзию») и в яр
ких красках рисовал, как я отдаю все свое дарование на
службу делу народа и как мой гневный стих ударяет по
сердцам людей «с неведомою силой». В такие минуты я
чувствовал себя счастливым, могучим и непобедимым.
Иногда же, наоборот, мне казалось, что я совершенная
бездарность, что стихи мои никуда не годятся и что все
мои творческие попытки являются лишь «пленной мысли
раздраженьем». Тогда на меня находили уныние, депрес
сия, неверие в свои силы. В такие минуты я ходил мрач
ный, нелюдимый и любил декламировать знаменитое гей-
невское «Warum?»:
Warum sind derm die Rosen so blass,
O, sprich, mein Lieb, warum?
Waram sind denn im grunen Grass
Die blauen Veilchea so s t u m m ? 1
И, дочитавши до конца это изумительное стихотворе
ние, я в состоянии глубокого пессимизма задавался во
просом:
— Разве жизнь, природа, человечество, идеи, мысли,
чувства, радости, печали, стремления — разве все это не
есть одно сплошное, роковое «Warum?»
Я тщательно скрывал от всех минуты моих упадочных
настроений, но пред Пичужкой моя душа открывалась.
Я искал у нее утешения и ободрения. И она мне это дава
ла. С каким-то чисто женским умением она успокаивала
меня и возвращала мне веру в самого себя. Особенно вре
зался мне в память один случай.
Как-то тихой лунной ночью мы с Пичужкой возвраща-
182
1
В переводе Надсона эти стихи звучат так:
Отчего бледны и печальны розы,
Ты скажи мне, друг мой дорогой?
Отчего фиалки пламенные слезы
Льют в затишьи ночи голубой?
лись на пароходе в Сарапул из Чистополя, куда мы езди
ли проводить знакомого приятеля. Спать нам не хотелось,
и мы долго сидели на палубе, наслаждаясь открывавшей
ся перед нами картиной. Могучая темноводная Кама тихо
сияла под серебром лунного света. Высокие берега, густо
поросшие хвойными лесами, угрюмо свешивались над ее
шумными струями. Равномерные удары пароходных колес
гулко отражались по крутоярам, переливались протяжным
эхом и где-то замирали вдали.
Потом мы заговорили. Я вновь коснулся моего больно
го вопроса. Я долго доказывал Пичужке, как важно было
бы, чтобы я имел поэтический талант: я горы сдвинул
бы с места, я поразил бы в самое сердце «ликующих и
праздноболтающих», я вдохновил бы своей песней на
род на борьбу. Я закончил свои мечты горестным воскли
цанием:
— Если я не стану большим поэтом, то не стоит жить!
Пичужка дружески положила руку на мое плечо и ка