— Ну, хватит тут заливать, — нахмурился вошедший. — Я твой следователь. Фамилия моя Картавых… Александр Николаевич… Ты скоро будешь раскалываться?..
— То есть как это «раскалываться?» — не понял его Виктор.
— Показания давать.
— А какие же я могу показания давать, если я ни в чем не виноват?..
— Все вы говорите, что не виноваты, пока вас не прижмешь… А как прижмешь, так сразу же раскалываетесь… Расколешься и ты, я в этом не сомневаюсь… А если сам не расколешься, то, — послышалась угроза в голосе следователя, — то мы постараемся тебя расколоть… Понимаешь?.. У нас есть такой способ. Ну, насчет этого я еще с тобой поговорю… Какие есть заявления?
— Никаких, кроме того, чтобы скорее разобрались в моем деле и освободили меня, — сказал Виктор. — Об этом я вас очень прошу, товарищ Картавых.
— Но-но, — строго сказал следователь. — Не товарищ, а гражданин… Товарищи все на свободе ходят…
— Прошу извинения, я этого не знал.
Следователь собрался было уходить, но на пороге остановился.
— Может, тебе прислать бумагу и карандаш? — спросил он у Виктора.
— Для чего?
— А может быть, тут на досуге-то подумал бы, да и описал все свои преступления против Советской власти.
— Гражданин следователь, — вспыхнул от негодования Виктор, — я коммунист с семнадцатого года, честный советский писатель…
— Честный писатель, — ухмыльнулся Картавых. — Да твой ведь роман признан контрреволюционным… Ты знаешь об этом или нет?..
— Неправда! — горячо возразил Виктор. — Этого быть не может. Его читал сам Сталин.
— Брось дурака валять, — грубо оборвал его следователь. — Сталин читал?.. Не клевещи… Роман-то твой изъят из библиотек, и весь тираж сожжен…
— Это вы серьезно говорите? — побледнел Виктор.
— Честное слово… Ну пока!.. Подумай тут насчет показаний…
Следователь вышел из камеры. Надзиратель закрыл дверь.
Виктор со стоном свалился на койку. Роман его изъят из библиотек, признан вредным. Может ли быть что-нибудь тяжелее этого удара? Сколько мытарств, сколько мучений претерпел Виктор, пока удалось опубликовать его. Виктор верил, что своим произведением он приносит какую-то, может быть, очень маленькую, скромную пользу своему народу, своей стране, а теперь вот книга признана контрреволюционной… Как же это так?.. Неужели все, кто хвалил этот роман, ошибались?.. Неужели ошибался Ведерников и даже сам Сталин?..
Нет… Тут что-то не так.
Несколько дней и ночей подряд Виктор не спал, все думал об этом.
Следователь Картавых некоторое время не вызывал его, а потом вызвал.
— Ну, как, писатель, — встретил Виктора Картавых, — надумал расколоться, а?..
— Мне не в чем раскалываться, — твердо ответил Виктор. — Партия и Советская власть воспитали меня, только благодаря партии и Советской власти я и стал писателем. Так как же можно подумать, чтобы я мог что-то замышлять злое, преступное против своих воспитателей, поставивших меня, можно сказать, на ноги?! Ведь это же все равно, что поднять топор на своих отца и мать, породивших тебя на свет… Нет, гражданин следователь, никаких показаний я вам не могу давать, потому что ни в чем не виноват. Душа моя чиста.
— Довольно разглагольствовать-то, — грубо прикрикнул на него Картавых. — Оратор… Я тебя заставлю дать показания.
— Почему вы не предъявляете мне обвинения? — спросил Виктор. — В чем вы меня обвиняете?..
— Ладно, — пробормотал следователь. — Успеется еще… Предъявим…
Он упорно не предъявлял, хотя должен бы был предъявить их в трехдневный срок.
Из этого Виктор заключил, что никаких обвинений следователь ему не мог предъявить, потому что их не было. Картавых позвонил вахтеру и, едва тот вошел, раздраженно сказал:
— Заберите его… Иди в камеру и подумай еще, — кинул он вслед Виктору. — Завтра через вахтера сообщи мне, намереваешься ты давать показания или нет. Если не надумаешь давать, имей в виду, посажу в карцер…
И так как Виктор не думал давать показаний, то следователь свою угрозу привел в исполнение. К вечеру следующего дня у камеры, в которой сидел Виктор, загремел замок. За ним пришли надзиратели.
Они отвели Виктора в полуподвальный этаж тюрьмы. Сняв с него пиджак, они толкнули его в маленькую, мрачную, полутемную камеру с цементным полом и с окошком без стекла.
Дверь за Виктором захлопнулась, и он остался в карцере один со своими горькими думами…
«Нет, тут что-то не так, — размышлял он. — Не так. Какой-то перегиб. Ну, можно, предположим, допустить, что произошла следственная ошибка, меня оклеветали, неправильно арестовали… Но ведь я-то не виновен. Должны бы немедленно разобраться и освободить меня… Между тем вот прошел уже месяц, и меня не только не освобождают, но даже и не предъявляют никаких обвинений…»