От таких дум у него болела голова и он почти совсем не спал ночами. Да и можно ли было уснуть на голом цементном полу совершенно раздетым? На Викторе была только одна нижняя рубашка. Когда он второпях одевался дома, то даже забыл надеть верхнюю рубаху. Не взял он и ни шляпы, ни кепи. И как он жалел сейчас об этом!.. Он ворочался с боку на бок на жестком полу, не смыкая глаз.
Утомленность все-таки брала свое. Под утро он засыпал неспокойным тревожным сном. Но через полчаса он уже вскакивал окончательно замерзший, трясясь всем телом, как в лихорадке. И, чтобы согреть себя, он начинал делать гимнастические упражнения, прыгал, бегал по камере.
Но это, к сожалению, продолжалось недолго. Дежурный вахтер, заглянув в глазок, тотчас же открывал фортку.
— А ну ложись!.. Ложись!.. — строго приказывал он. — Не нарушай порядка… Ишь ты, растанцевался… Весело ему стало…
— Ведь мне холодно очень, — жаловался Виктор. — Это я для того, чтобы согреться…
— Нельзя!.. Понимаешь, нельзя. Ложись!..
И Виктор был принужден снова ложиться на цементный пол и, дрожа всем телом, дожидаться сигнала подъема.
С какой радостью он вскакивал на ноги, когда слышался желанный голос вахтера, возвещавший:
— Подъем!.. Подъем!..
Виктор снова начинал делать гимнастику. Немного согревался. Потом его водили умываться… Ему в камеру приносили пайку хлеба, сахар, наливали в кружку кипяток. Но он по-прежнему не мог есть. Не мог проглотить куска хлеба и ложку борща. До того уж он был опустошен и подавлен…
XX
После долгого перерыва к Виктору в камеру как-то зашел следователь Картавых. Он глянул на него и захохотал:
— Иисус Христос! — воскликнул он, рассматривая Виктора. — Ей-богу, настоящий Христос… Полнейшее сходство.
Действительно, во всем облике Виктора что-то было от Христа. Такая же бородка, лохматая голова, такое же грустное выражение лица и печаль в глазах.
— Вы доведете, что не только на Христа, но и на самого господа-бога Саваофа будешь похож, — сердито сказал Виктор.
— Эх, дурак ты, дурак! — сожалеюще сказал Картавых. — Дал бы показания, ну и все бы было в порядке… Пищи давали бы вдоволь, папиросы… Был бы чист и одет прилично. Жена передавала бы передачи…
— Жена? — оживился Виктор. — Будьте человеком, гражданин следователь, скажите, как она живет, как дети?
— Ты что, не знаешь, что ли? — делая вид, что удивлен, сказал Картавых. — Через твое упрямство, что не раскалываешься, жена твоя арестована, а дети в приюте…
— Что вы говорите? — прижимая руку к сильно заколотившемуся сердцу, воскликнул в отчаянии Виктор. — За что ж ее?.. За что мучают детей?.. Но, заметив блудливо бегающие глаза следователя, он понял, что тот сказал неправду.
— Вот давай показания, — сказал Картавы к, — тогда и жену освободим, и детей ей вернем.
— Клеветой я не хочу добиваться жене освобождения, — проговорил Виктор. — Она ни в чем не виновата перед Советской властью, ее освободят и так…
— Ну и сиди еще! — озлобленно выкрикнул следователь. — Я из тебя сделаю, что ты не только на Иисуса Христа или бога Саваофа будешь похож, но и на самого духа святого… Не такие герои, как ты, сдавались… А ты, Христосик, как миленький расколешься…
После этого визита следователя Виктор еще сидел недели две-три, а может быть, и четыре. Он уже потерял счет дням. Он не знал, какой был месяц, какой день и число.
А потом Виктор стал психически заболевать. У него появились зрительные галлюцинации.
Он устремлял пристальный взгляд на какое-нибудь грязное, расплывшееся пятно на стене или потолке. Пятно ото неожиданно оживало и превращалось в милое улыбающееся лицо Ольгуни или Андрюши… Дрожа от счастья, Виктор протягивал руки к дорогому видению… Но оно, как дым, расплывалось, и на стене оставалось лишь грязное пятно…
Виктор подходил к двери и смотрел в стеклянный глазок, в который обычно наблюдали за арестантами, и ему в этом маленьком глазке мерещился любимый образ жены… В такие минуты он весь преображался, его охватывала радость, он веселел и от счастья даже готов был отплясывать…
Виктор, конечно, отлично понимал, что психически заболел, но не пугался этого. Наоборот, он так устал нравственно и физически, что хотел уйти из мира действительного в мир воображений.