Грустно становилось на душе Константина от таких выводов.
XXXIII
У вокзала стояло несколько подвод, поджидая прихода поезда.
Шумный запыленный грохочущий поезд подкатил к станции. На платформу из мягкого вагона вышли иностранные корреспонденты.
— Пожалуйте, господа, пожалуйте к подводам! — говорила гостям Сидоровна, приехавшая встречать их. — Давайте знакомиться. Я председатель Дурновского станичного Совета, Меркулова Анна Сидоровна.
— Очень приятно, — приподняв шляпу, осклабился доктор Шиллер при виде молодой, красивой, статной женщины и пожал ей руку. — Прошу знакомиться с моими коллегами.
Один за другим подходили к Сидоровне иностранцы, снимали шляпы, жали ей руку.
Все расселись по повозкам.
Константин устроился на задней подводе вместе с англичанином Чарли Фарантом.
— Вы не находите ли, — спросил Чарли у Константина, — что русские весьма гостеприимны?
— Русские всегда были гостеприимны и радушны, — задумчиво сказал Константин. Сняв свои дымчатые очки, он с жадностью глядел по сторонам. Вокруг расстилалась необъятная степная ширь. Кое-где чернели свежевспаханные полоски. Редкие цепки быков неторопливо тянули плуг. Слышались звонкие голоса мальчишек-погонцев:
— Эй, пошли!.. Пошли!.. Цоб!.. Цобе!..
Широко открытыми глазами смотрел на все это Константин, и по его желто-смуглым щекам ползли слезы.
— Боже мой! — шептал он. — Какая красота!
— Антони! — заметив слезы Константина, удивился Чарли. — В чем дело? Почему у вас глаза мокрые?..
Константин смутился. Отерев платком щеки, сказал:
— Глаза очень болят. Если сниму очки, так сразу же слезы выступают. И он снова надел свои темные очки…
В станице ждали приезда иностранных гостей. Станичная столовая блестела безукоризненной чистотой: полы вымыты, столы накрыты подкрахмаленными белыми скатертями и украшены вазами с ранними весенними цветами — ярко-желтыми и алыми тюльпанами и фиалками.
Тотчас же, как только иностранцы приехали в станицу, умылись и переоделись, их пригласили на ужин.
Поджидая гостей, в столовой собрались станичные руководители. Был здесь секретарь парторганизации Конон Незовибатько в новом синем бостоновом костюме, председатель колхоза Сазон Меркулов, для такого торжества по совету Незовибатько надевший на себя суконные казачьи шаровары с лампасами, агроном Виктор Викторович Сытин с блестящим из-под рыжеватой бородки крахмальным воротничком. Была приглашена и станичная избач, она же и секретарь комсомольской организации, тоненькая и стройная, как молоденький тополек, Тоня Милованова.
Но самой, пожалуй, представительной фигурой среди всех ожидавших была председатель стансовета Анна Сидоровна. Она успела уже переодеться. На ней была шелковая белая кофточка с широким коротким рукавом и черная модная узкая юбка. На ногах поблескивали лакированные туфли.
Все ждали появления гостей.
— Идут! — тоненько вскрикнула Тоня Милованова, находившаяся ближе всех к двери.
Все прислушались. По ступеням крыльца кто-то тяжело ступал. Открылась дверь, и в столовую, чуть не падая, ввалился пьяный Силантий Дубровин.
— Здравия желаем! — отдал он честь. — Разрешите представиться, не могу ли вам понравиться, самый что ни на есть кулак кулацкий Силантий Дубровин, бывший красногвардеец и буденновец… — оглянув присутствующих мутным взглядом, он протянул торжествующе: — А-а! Гады!.. Сволочи… Собрались начальники…
К нему подбежал Сазон.
— Слышишь, Силантий, полчанин, — встревоженно заговорил он. — Зараз сюда придут иностранцы… Иди отсель…
— А что мне иностранцы? — вызывающе закричал Дубровин. — Плевать я хотел на них и на вас… Я, может, сам иностранец… Что, у меня для них морда неприятственная, что ли? Гад ты ползучий! Эх ты, Сазон, Сазон! Вместях ведь с тобой воевали против супостатов белых. Забыл, что ли, гадюка? Помнишь, как, бывало, меня хвалил Буденный? А однова даже похвалил сам Ворошилов… А теперь вы все отвернулись от меня. Кулаком посчитали. Вот этот тоже гад, — кивнул он на Незовибатько, — зазнался. Внимания на меня никакого не обращает. Подумаешь, тоже мне секретарь партии. А он забыл, этот секретарь партии, как я его однова спас от беляка. Наскочил на него беляк, рубанул шашкой, и секир-башка была б Конону… Да спасибо, я тут подвернулся, из карабина бабахнул и свалил белого. Вот так и остался жить Конон… Ежели б не я, так он бы теперь сухари жарил на том свете. Правду гутарю, Конон, али брешу?