На минуту оба замолкли.
— Что же теперь делать? — растерянно спросил Воробьев.
Константин пожал плечами.
— Откуда я знаю, что делать.
— Вернетесь в Париж?
— Конечно.
— А мне куда деваться?
— А это вы уж о себе подумайте.
— Помогите мне уехать отсюда, — проронил умоляюще Воробьев. — Я границу не могу перейти. Ох, как это трудно! Это почти невозможно. Я каким-то чудом проскочил еще сюда, а отсюда, если попытаюсь переходить границу, не смогу, убьют или поймают. Я убежден в этом.
— Воробьев, вы взрослый человек. Вы же понимаете, что я ничем не могу вам помочь… Я сам здесь нахожусь на волоске… Куда я вас дену?.. Вы ходили за графскими драгоценностями?..
— Будь они прокляты! На черта они мне сдались.
— А Люси?
— К черту и ее!.. Все это глупости. Я влип в это дело и теперь не знаю, как из него и вывернуться… Моя жизнь поставлена на карту…
— Я вам ничем не могу помочь, — снова сказал Константин. — Ничем!.. Сам я не в лучшем положении нахожусь. Я рискую страшно, каждую минуту меня могут узнать и арестовать. Черт меня дернул ехать в Россию… Я надеялся, что моя поездка даст мне другой результат…
Воробьев, глубоко задумавшись, сидел на кургане, глядя на дрожащее марево.
— А что, если… — сказал он и запнулся.
— Что «если»? — переспросил Константин.
— Да так это, — уклончиво ответил Воробьев. — Одна мысль возникла.
— Какая же именно?
— Да пустяк один.
— Нет, не пустяк, — усмехнулся Константин. — Я знаю, о чем вы подумали.
— Интересно, о чем же?
— Вы подумали: не остаться ли вам здесь, в России.
Воробьев с изумлением посмотрел на Ермакова.
— У вас прекрасная интуиция… Я действительно подумал об этом. Как вы посоветуете?
— Что можно сказать на это, — проговорил Константин. — Поступайте так, как велит ваше сердце. Хотите оставаться — оставайтесь. Нет пробирайтесь обратно в Париж.
Он помолчал немного, а потом, подсев к Воробьеву, заговорил тихо:
— Когда я ехал сюда, то я загорелся мыслью, что, действительно, быть может, я принесу какую-то пользу России, русскому народу, если возглавлю народное восстание… Я, как мальчишка, начал строить воздушные замки… А потом, когда поездил по Донской области да посмотрел на казаков, таких спокойных, озабоченных только своими колхозными делами, то, по правде вам скажу, в мое сердце стало вкрадываться сомнение. А когда встретился с вами и вы подтвердили, что никакие восстания не состоятся, то я убедился, что я дурак преогромный… Дал себя околпачить парижским прожектерам и фантазерам. Но я не раскаиваюсь, что поехал в Россию. Вы помните, Воробьев, когда мы встретились на Елисейских полях в Париже? Мы с вами сидели тогда в бистро, и я вам сказал, что отправился бы в Россию не из-за каких-то ваших драгоценностей, а так просто, чтобы лишь еще раз взглянуть на родную сторонушку, на нашу русскую природу… Так вот, я свое желание выполнил… Теперь можно и умирать, как говорят. Конечно, умирать рано еще, но все возможно. Поймают чекисты и расстреляют. Что поделаешь? — развел он руками.
Он остро взглянул на Воробьева.
— Не верите? Я вам правду говорю. Конечно, я разочарован, что никакого восстания не предвидится. Но не так, чтоб об этом плакать. Не будет и не надо. Черт с ним!.. Раньше я зверь был, а сейчас размяк. Видно, стареть стал. Все под луной меняется. Изменился и я. Прежний Ермаков, услышав из ваших уст признание о том, что вы хотите остаться в России, пристрелил бы вас… А вот этот Ермаков, что сидит сейчас рядом с вами, уже не может этого сделать. Не может. Да даже, мало этого, он немного завидует вашему решению… Я не знаю, как вы здесь будете жить: под своей или чужой фамилией, но решение ваше правильное. Оставайтесь на своей родине, живите. Дай вам бог счастья здесь.
— Константин Васильевич, — воскликнул Воробьев, — а может быть…
— Вы хотели сказать, — усмехнулся Константин, — что, быть может, и я составил бы с вами компанию и пошел бы вместе с вами просить прощения у Советской власти?.. Нет, дорогой, до этого я еще не дошел…
Он встал.
— Мне, Воробьев, пора идти, — сказал Ермаков. — Меня ждут. Прощайте! У меня к вам одна просьба: что бы с вами ни случилось, обо мне никому ни звука. Хорошо?