На нее вышла нарядная красивая Сидоровна. Ей захлопали в ладоши.
— Обождите немножко, товарищи, хлопать-то, — усмехнулась она, подняв руку. — Вот уж скажу вам несколько слов, тогда и будете хлопать, ежели желательно.
— Ладно уж, обождем, — пробасил под смех сидевших чей-то мужской голос. — Гутарь!
— Вы не бойтесь, товарищи, — сказала Сидоровна, — я вас утомлять длинной речью не буду… Скажу только несколько слов. Сегодня у нас торжественный день. Общими нашими усилиями и трудами построили мы себе вот видите какой красивый да пригожий народный Дом культуры… Построили мы и свою электростанцию… Замостили улицу. Ежели мы и в дальнейшем так дружно будем добиваться себе улучшения в жизни, то мы и горы своротим… А вот скажите, как наша партия народ воспитывает… До революции мы, можно сказать, щи ложкой хлебать как следует не умели, а зараз сколько у нас из станицы молодежи на инженеров, докторов да учителей учится. Да не токмо, скажем, на инженеров да учителей учатся, но даже и на работников искусства. Возьмите, к примеру, Ваню Ермакова. Смотрите, что он сделал из нашего клуба, — повела она рукой вокруг. — Все стены и потолок сверкают в золоте и серебре не хуже, как в Большом театре в Москве. Это его труд… Золотые руки у него.
Все, запрокинув головы, стали разглядывать разрисованные искусными, затейливыми узорами потолок и стены зала.
— На сцену его! — вскричал чей-то тонкий женский голос. — На сцену!..
— На сцену!.. — подхватили голоса. — На сцену!.. Браво! Браво!..
По залу раздались бурные хлопки в ладоши.
— Иди сюда, Ваня! — разыскав его глазами среди сидевших, поманила Сидоровна.
Неловкий, смущающийся, юноша взобрался на сцену. Аплодисменты барабанной дробью прокатывались из конца в конец зала.
— Браво!.. Браво!..
Сконфуженный юноша начал неловко раскланиваться.
— Спасибо тебе, Ванюша, — пожимая ему руку, сказала председатель сельсовета. — Не только от меня, но и от всего нашего народа… Дай я тебя, дорогой, поцелую…
И она крепко расцеловала его. Ваня покраснел.
— Браво!.. Браво!.. — шумел зал.
От умиления по щекам Захара поползли слезинки. Как он украдкой ни смахивал их со щек рукавом, а они, предательские, ползли да ползли…
— Слышь, Луша, — растроганно прошептал он жене. — Вот уж дождались светлого денечка так дождались…
Лукерья в ответ лишь шмыгнула длинным носом. Но по покрасневшим ее глазам было видно, что переживает она не меньше своего мужа.
Сидоровна и Ваня сошли со сцены. Вместо них на ней появилась расфранченная Тоня Милованова, которая теперь была назначена директором станичного Дома культуры. Она певуче объявила:
— Сейчас наш станичник, студент московского музыкального училища имени Гнесиных Леня Ермаков споет арию Ленского из оперы Чайковского «Евгений Онегин». Аккомпанирует Лида Мушкетова.
На сцену, встреченные шумными аплодисментами, вышли юноша в черном костюме и девушка в белом воздушном платье. Были они оба молоды, цветущи и красивы.
— Вот пара так пара, — переговаривались на скамьях.
Захар искрящимися от возбуждения глазами поглядывал на председателя колхоза, ему не терпелось что-то ему сказать. И все было как-то неудобно это сделать. Но, улучив момент, он все же сказал ему:
— Сазон Миронович, помнишь, ты мне говорил тогда, что сыновья-то мои, дескать, ни к дьяволу не гожи… Хе-хе-хе!.. Помнишь али нет?..
— Ну, помню, — неохотно отозвался Сазон.
— А теперь ты что скажешь, а?
— Ну, мало ли кто не ошибается, — чистосердечно сознался Сазон. Ошибку понес… Ребята у тебя, что надо, на большой палец.
— То-то же, — удовлетворенно засмеялся Захар.
Разыскав глазами среди сидящих Воробьева, Лида засияла счастливой улыбкой. А он, смотря на нее, не верил себе. «Боже, как я ее люблю! — прижал он руку к своему сердцу. — Неужели и она меня любит?..»
Но радость его была кратковременна. Она сменилась большим горем. Над его головой уже разразилась беда.
Когда Леня с большим чувством превосходно пропел арию, и в то время, когда народ кричал и бешено аплодировал ему, к Воробьеву подкрался какой-то незнакомый мужчина.
— Выйдем со мной на улицу, — шепнул он ему на ухо. — Там вас хочет видеть один товарищ.
Сердце у Воробьева на мгновение замерло от какого-то недоброго предчувствия. Он покорно встал и последовал за незнакомцем. Он вышел так незаметно, что никто и не видел этого.