— Терентий Иваныч. Отчего ты про них не написал?
— Я про них не знал, — ответил он. — Я в феврале уехал с ротой на смену, а как вернулся, стал считать шаги, а земля свежая — она за пятнадцать дён отгорела, я её и не отличил.
— Вы меня, ваше благородие, спросили тогда про проход. Я вам сказал, что знаю. Про машины вы не спрашивали.
За полтора месяца лист устарел в двух местах из трёх: проволока приблизилась, вода поднялась, на бугорках появились два ствола.
Я велел вынести перископ левее, а сам переписал лист заново.
Против второго столбца я поставил новое число и рядом слово «мерить ночью».
Против первого — галку.
К Свиридову я пошёл в четвёртом часу, потому что дело со мной было у него, а не у меня у него, и приходить следовало мне.
Вторая батарея стояла за перелеском, в дворках, и меловая дощечка у дороги висела на прежнем месте, только надпись на ней была другая. Свиридов вышел в шинели внакидку, с батарейной книгой под мышкой, и по книге я понял, что разговор будет коротким и по делу.
— Слыхал, — сказал он вместо приветствия. — Мне вчера прислали из дивизиона: придать наблюдателя со связью в распоряжение капитана Северцева. Наблюдателя дам. Провода не дам, у меня его девять катушек на всю батарею.
— Из штаба фронта. Пока не дали ни вершка.
— Дадут, — согласился он. — Когда?
— Обещано на этой неделе.
— Обещано, — повторил он и кивнул на дощечку у дороги. — Мне тоже обещано. Я на ней с января пишу, чего у меня нету. Раньше писал, чего есть, — выходило короче.
Мы вошли в землянку. На столе лежала батарейная книга, стояла кружка и лежала стреляная латунная гильза, которой он прижимал бумаги, чтоб не разлетались, и всё это я помнил с ноября.
— Сколько у вас на нынешний месяц?
— Сядьте, — сказал Свиридов. — Вам это надо услышать сидя.
Он раскрыл книгу, полистал и повернул ко мне.
— Тогда считайте. На нынешнем участке у меня четыре орудия. Отпуск на них на март — сто восемьдесят выстрелов. Это шестьдесят на четверть часа работы по ста саженям, я вам это уже говорил в феврале, и с февраля переменилось одно только число.
— Отпуск делят по стволам?
— По стволам, — подтвердил он с удовольствием человека, которому наконец задали правильный вопрос.
— Что нужно, чтобы сделать проход по вашей мерке?
— По моей мерке? — он посмотрел на меня почти весело. — На один проход в ваших трёх рядах — не меньше двухсот шрапнелей при низких разрывах, с наблюдением, с проверкой, и фугасных штук пятьдесят на колья и на то, чтобы сбить эти ваши гнёзда. Двести пятьдесят на один проход.
Он закрыл книгу.
— И это ещё не всё. Проход я сделаю — и он будет виден. Немец за ночь его залатает или поставит на него машину. Так уже было в декабре у соседей: три дня резали, на четвёртый пошли, а он в проходе поставил станок и положил роту в затылок.
— Значит, днём не пойдём.
— Значит, не пойдёте, — подтвердил он. — А ночью я вам помогу мало: без наблюдения я лягу либо по вас, либо в белый свет.
— Мне и не нужен проход, сделанный вами.
Свиридов посмотрел на меня внимательно и в первый раз за разговор отложил книгу.
— А что вам нужно?
— Мне нужно, чтобы вы молчали, покуда я иду. Проход я прорежу руками. А когда мы будем в его окопе, мне понадобится, чтоб вы за четверть часа закрыли две вещи: балку, по которой к нему подходит резерв, и вот эти два бугорка, если они оживут.
— Два бугорка — это шрапнелью не берётся, там земля.
— Значит, фугасными.
— Фугасных у меня немного, — сказал он.
— Мне много и не нужно. Но нужно в те четверть часа, а не в те, которые вам назначат накануне в расписании.
Он молчал дольше, чем я ожидал.
— Вы понимаете, что я стрелять по вызову с передового не имею права? — сказал он наконец. — У меня расписание огня подписано в дивизионе за сутки. Если я в нём не значусь — я самовольничаю.
— Вам приказано придать мне наблюдателя со связью.
— Наблюдателя, — согласился Свиридов. — Про то, что я обязан слушать этого наблюдателя, в бумаге не написано ни слова.
Он взял карандаш и написал в книге строку.
— Слушать буду. Только уговор: пока провод цел — я ваш; провод порвался — я стреляю по последнему, что вы просили, и не переношу никуда, покуда не услышу вас снова. Иначе я вас же и накрою.
— Уговор. Так и запишем.
— И запишите себе: полтора выстрела в сутки на орудие. Ежели после вашего дела с меня спросят, отчего я в одну ночь выпустил месячную треть, — я покажу вашу подпись.
Он повернул книгу ко мне, и я расписался.
— Наблюдателя вы дадите.