— Дам. Молчанов, поручик, — он мотнул головой в сторону землянки. — Малый толковый, только молодой и до сих пор наблюдал с бугра, а не из чужого окопа. Вы его поведёте с собой в первой волне, и он с вами, скорее всего, там и останется.
Молчанов вышел, услышав фамилию: длинный, в шинели не по росту, с трубкой полевого телефона на ремне, и, доложившись, немедленно постучал ногтем по мембране.
— Господин капитан, дозвольте вопрос. Провод какой длины будет?
— Сколько дадут.
— Тогда спрошу иначе. От вашего бруствера до горловины — сколько шагов?
— Двести, может плюс десять. Считал не я.
— Тогда одной катушки мне мало. Мне нужно два конца и человек на середине.
— Людей дам своих.
— И ещё, — он замялся, — мне нужно, чтоб вы меня не жалели. Ежели я скажу «стой, не туда», вы не спорьте.
Свиридов слушал это, глядя в сторону, и после сказал мне тише, чем следовало бы при подчинённом:
— Он у меня один такой. Вы его поберегите, сколько выйдет.
В сумерках мы вышли в предполье.
Не в поиск — на слух и на глаз, посмотреть подход к горловине с земли, а не с бруствера. Со мной пошли Дёгтев, двое его людей, Ковтун и Бурцев с рукой на перевязи.
Рыбаков я не взял. По воде тише них не ходит никто, но нынче шли не по воде, а по дёгтевским доскам, а доски знал Дёгтев.
Бурцева я брать не хотел. Он подошёл и сказал: «Рука левая, ваше благородие». Довода в этом не было, и я всё-таки взял.
Шли по краю низины, по крайнему из четырёх рядов дёгтевских досок. Вода была тёплой сверху и ледяной снизу.
Горловину прошли молча. На восьмидесятом шаге за ней Дёгтев поднял руку.
Мы легли.
Впереди, шагах в сорока, кто-то работал — негромко, коротко, с паузами: тюк, пауза, тюк. Звук был знакомый: так поправляют кол, когда его не заколачивают, а вдавливают, налегая плечом.
Немцы.
Их было четверо.
Двое работали у рогаток. Двое лежали в стороне и прикрывали. Лежали не рядом — врозь, шагах в двадцати один от другого, оба лицом к нам.
Я поднял два пальца. Дёгтеву влево, Ковтуну вправо.
Прошли пятнадцать шагов. Легли снова.
Один из работавших выпрямился и посмотрел прямо на нас: пришло время осмотреть поле.
— Halt! Wer da?
Бурцев выстрелил первым, с правой руки, и промазал. Тот, что окликал, нырнул за рогатку.
Двое прикрывавших ударили сразу. Ударили грамотно: не по нам, а вдоль доски, по которой мы пришли. Отсекали обратный путь.
Пуля щёлкнула по воде в двух шагах. Вторая ушла в глину.
— Гранаты не бросать!
Кричать пришлось. Двое моих уже взялись за чеки. Из воды, лёжа, гранату пришлось бы кидать вдоль собственных досок, через спины своих. Не донеси рука — она легла бы между нами.
Били из винтовок. Коротко, по вспышкам.
Ковтун сдвинулся вправо шагов на десять и оттуда положил одного. Я слышал, как тот упал в воду и как его потащили.
Слева кто-то из дёгтевских охнул и завозился.
— Что?
— Ничего, ваше благородие. По сумке.
Всё кончилось за две минуты.
Они не стали ни отходить бегом, ни лежать до утра. Они снялись разом, по свистку — короткому, в два тона, — унесли раненого и ушли не назад по прямой, а вбок, вдоль своей проволоки, туда, где у них был ход.
Мы полежали ещё четверть часа.
— Терентий Иваныч. Они не ходят напролом.
— Не ходят, — согласился он из темноты. — Они тут всякую ночь. Я их считаю с ноября: выходят после первой ракеты, кончают до третьей.
— Отчего ты и про это не написал?
— Я и про это записал. — Дёгтев подтянул к себе винтовку. — Только не в табличке. В табличке у меня шаги. А про немца у меня галки на другой стороне.
Назад пошли по соседнему ряду: тот, которым пришли, двое прикрывавших уже простреляли вдоль. На восьмом шаге Ковтун, шедший первым, встал, будто налетел на стену.
Он присел, пошарил рукой в воде и позвал меня.
Поперёк доски, на пядь над водой, была натянута проволока, тонкая и мягкая, не колючая, и шла она в темноту — к рогаткам, куда-то в глубину, где у них, надо думать, стояла жестянка с камешками или что-нибудь вроде.
Растяжка. Поставленная не сегодня и не для нас.
Поставленная на человека, который пойдёт по этим доскам, — то есть на того, кто про доски знает.
Ковтун подсунул под неё палец и подержал, примериваясь.
— Не режьте.
— Я и не режу. Я гляжу, куда она идёт.
Она шла в темноту, к их стороне, и обрывать её было нельзя по той же причине, по какой не бросают гранату в первую же минуту: пусть немец думает, что она цела.
Мы перешагнули через неё по одному, и последним перешагнул Бурцев, который со своей рукой сделал это хуже всех и всё-таки не задел.
Я присел на краю доски и посмотрел на растяжку, а потом на Дёгтева.