— Терентий Иваныч. Кто, кроме тебя и твоих двоих, знает про доски?
Дёгтев ответил не сразу.
— Я думал — никто.
Мы вернулись в третьем часу. Мокрые до пояса, все шестеро, и все целые, если не считать сумки.
В землянке я снял сапоги, вылил воду и сел писать.
Писать пришлось три вещи, и все три против того, что я привёз с собой из штаба.
Первое: проход по доскам известен противнику. Не наверняка — но растяжку он поставил не наугад, а поперёк единственного места, где по низине можно пройти.
Второе: у горловины две машины во фланг, и, покуда они целы, всё остальное значения не имеет.
Третье: он ходит сюда каждую ночь, и ходит между первой и третьей ракетой, и уходит вбок, а не назад.
Я перечитал написанное.
Выходило, что за один день я потерял бумагу, с которой ехал, и приобрел взамен три факта, из которых два — плохие.
Ковтун сидел у входа и точил лопату, слушая, как капает с шинели.
— Ваше благородие. Дозвольте сказать.
— Говори.
— Ежели он ходит всякую ночь в одно время, — сказал Ковтун, — так это не он нас сторожит. Это мы его можем сторожить.
Глава 4
Ночная работа
Сапёры пришли в шестом часу вечера, и было их девять при штабс-капитане.
Штабс-капитан представился Нестеровым, Петром Ильичом, снял фуражку, поглядел на низину и с фуражкой в руке спросил, где у меня вода стои́т выше всего.
— В середине, аршин с четвертью.
— А ходили вы по чему?
— По доскам через низину.
— Доски чьи, ваши?
— Унтер-офицера Дёгтева. Он их клал в ноябре и помнит.
Нестеров сперва трогал предмет, потом слушал объяснение. Левое ухо у него было в присохшей глине: землю он слушал часто.
— Мне сказано: придать в ваше распоряжение отделение с имуществом на одну ночь. Имущество — вот, — он мотнул головой на своих. — Ножницы восемь пар, маты четыре, вехи, шнур. Пироксилиновых шашек не дам и на подрыв не пойду: у вас проволока в трёх рядах, а до неё низина, и всякий подрыв тут — это фонарь на всю ночь.
— Подрыва не будет. Нужна тишина.
— Тогда мы сойдёмся.
План я держал в голове с вечера, а изложил на песке, у входа в землянку, при свече, накрытой ведром.
Немец ходит к рогаткам каждую ночь. Ходит между первой и третьей ракетой, работает у своей проволоки, прикрывает работу двумя стрелками, лежащими врозь, и уходит по короткому свистку вбок.
— Первое. Мы не ищем встречи. Нам нужен один пленный и нужен проход. Если выйдет только пленный — вернёмся с пленным. Если выйдет только проход — вернёмся с проходом.
— А ежели ни того ни другого? — спросил прапорщик Кожин, один из семерых, приехавших со сборов.
— Тогда вернёмся все.
— Свистка не будет. Уходим, если встанет ракета не по расписанию — лишняя. Уходим, если Нестеров поднимет руку. Уходим, если через два часа после первой ракеты немец не выйдет. Все три условия повторите старшим четвёрок вслух.
Их повторили дважды, и во второй раз повторял Ковтун, а Кожин слушал и шевелил губами, как повторяют молитву.
Нестеров слушал это, сидя на корточках, и, когда кончили, спросил у меня негромко, чтоб не при людях:
— Вы всякий раз так делаете?
— С осени пятнадцатого года.
— И что же, помогает?
— Помогло дважды. Оба раза я об этом узнал после боя.
Он подумал и позвал своего старшего унтера, и они между собой назвали то же самое, только своими словами: кто ведёт работу, если его убьют, и кто после того.
К Ольшанскому я пошёл сам, потому что обещал.
Он выслушал час выхода, час предполагаемого возвращения и сигнал — две зелёные ракеты подряд — и записал всё это карандашом на манжете.
— В третьей роте предупрежу лично. Во второй тоже. По вашему участку до рассвета не выстрелят.
— Благодарю, господин штабс-капитан.
— И вот что, — прибавил он, застёгивая шинель. — Ежели вас там прижмут и вы попросите огня — я дам огня поверху. Только скажите заранее, куда именно не стрелять.
— Правее одинокой сосны и левее пня. Между ними — мы.
Шли двумя партиями по восемь и одной прикрывающей. Первая, с Дёгтевым и Ковтуном, брала проволоку и промер; вторая, со мной, Нестеровым и Туровым, — рабочую партию; Белецкий оставался у бруствера принимать нас обратно.
Молчанова я не взял.
Провода к тому часу привезли всего две катушки, тянуть было нечем, а тащить наблюдателя в поиск без провода — то же, что взять с собой печника без глины.
— Господин капитан, — сказал он мне у выхода, — я тогда посижу на бруствере и послушаю. Ежели что, хоть скажу батарее, куда не стрелять.
— Сидите.
Зотов ставил свои машины сам и ставил их не там, где я думал.
— На флангах, ваше благородие. И не по немцу.