— А по чему тогда?
— По воздуху над вами. Ежели немец пойдёт за вами следом, он пойдёт низиной, а низина у него одна. Я по ней и положу, поверху, чтоб он лёг. Вы к тому часу будете уже ниже.
Вышли после того, как отгорела первая ракета.
Ракета у немца горит долго и садится медленно, и, покуда она садится, всякий, кто на нейтральной полосе, лежит лицом в землю и считает про себя, потому что бежать под её светом нельзя, а шевелиться — тем более.
Мы легли в воду и сосчитали до сорока, и она села.
На досках обе партии вытянулись в одну нитку. Нестеров шёл третьим и щупал ногой каждую доску, запоминая путь.
Растяжка была там, где мы её оставили.
Ковтун подсунул под неё вешку — чтоб задние знали, где брать выше, — и мы перешагнули её по одному, и последним перешагнул Гриценко, бондарь с-под Мурома, с матом за спиной. Мат чиркнул о проволоку.
Мы легли.
Ничего не случилось: жестянка их, где бы она ни висела, звона не подала.
Дальше пошёл промер.
Дёгтев шёл первым и считал вслух шёпотом, а Ковтун отмерял тем же шнуром с узлами, и на каждом двадцатом узле они сверялись.
Вышло сто восемнадцать шагов от горловины до первой рогатки.
Сто восемнадцать. Разница с моей дневной прикидкой была ровно в два шага, и я эти два шага записал бы себе в заслугу, если б не помнил, что шагами меряют не для красоты, а чтобы человек в темноте знал, когда протянуть руку и не напороться лицом.
Дёгтев остановился и лёг, и мы легли за ним.
Впереди, у самой воды, стоял их наблюдатель.
Не секрет и не пост — просто человек, вылезший из окопа покурить в кулак и подышать, потому что в блиндаже к полуночи нечем дышать. Он стоял, повернувшись к нам боком, и от него в темноте два раза мелькнул красный уголёк.
Ковтун показал мне два пальца и ладонь ребром: снять?
Я показал ему: нет, не трогать.
Мы пролежали в воде одиннадцать минут, покуда он докурил и ушёл. За эти одиннадцать минут у меня замёрзли ноги до колена и перестала слушаться левая рука, а у Бурцева, который лежал рядом на правом боку, чтобы не задеть перевязанной, стучали зубы — тихо, но так, что я слышал.
Мы прошли вперёд.
У проволоки Нестеров взял дело на себя.
Резать проволоку тихо — работа не быстрая и не героическая. Ножницы берут нитку у самого кола, там, где она натянута слабее; второй человек держит обрезанный конец обеими руками и осторожно опускает, не давая ему спружинить; третий кладёт мат, если нитка низкая. Две рабочие тройки сменяли друг друга; ещё двое лежали с винтовками лицом к германскому окопу. За первые полчаса они сделали в первом ряду проход шириной в два человека.
Я держал конец нитки в руках дважды и оба раза убедился, что это не то дело, которому можно выучиться с рассказа. Нитка живая. Она хочет спружинить, и, когда ножницы её берут, она сперва тянет, а потом отдаёт. Гренадер, который её держит, должен отпускать её ровно с той скоростью, с какой она хочет уйти, — иначе звон.
Первый ряд открыли, маты перетащили ко второму и там прошли примерно треть, когда работа с той стороны подошла к нам сама.
Один звон за ночь у нас всё-таки был.
Сапёр взял нитку в захват неудачно, и она чиркнула по соседней, и в темноте это прозвучало как удар ложкой о стакан.
Мы лежали три минуты.
Немец не подал голоса, и с той стороны не тронулось ничего, и через три минуты Нестеров тронул моё плечо и показал: работаем дальше.
Немец в это время работал.
Мы услышали его на третьей четверти часа: тот же звук, что и накануне, — тюк, пауза, тюк, — и голос, негромкий и ровный, сказавший что-то короткое.
Я поднял руку. Резка встала.
Их было пятеро.
Трое возились у рогаток шагах в семидесяти правее нашего прохода, двое лежали в стороне и прикрывали, и лежали, как вчера, врозь.
Я показал Турову на левого, себе взял правого, Бурцеву показал остаться на месте: с одной рукой он был нужен мне не в захвате, а на подхвате, там, где надо не хватать, а не пустить.
Дальше время пошло короткими кусками.
Мы обошли левого по воде.
Вода держала звук. Это было единственное, что нам нынче помогло.
Восемь шагов. Шесть. Четыре.
Я слышал, как он дышит. Носом, ровно, с присвистом на выдохе. Простужен.
Три.
Он лежал на локтях, лицом к нашему брустверу, и слушал не нас, а сторону, откуда его учили ждать.
Туров взял его первым.
Взял неправильно — за плечо, а не за горло, — и немец успел рвануться и коротко крикнуть, и в этот крик всё пошло сразу.
Тот, кого я держал на прицеле, перекатился и ударил из винтовки. Пуля прошла над водой и щёлкнула по доске.
Гренадеры навалились на работавших у рогаток.
В темноте на расстоянии вытянутой руки не стреляют — стреляют потом. В темноте бьют прикладом, ножом, лопатой, наваливаются весом, ищут чужое горло и своё дыхание. Это длится столько, сколько человек может не дышать.