Я слышал, как хрустнуло дерево о кость.
Слышал, как кто-то дважды хлебнул воздух с водой.
Слышал Ковтуна. По выдохам: он работал молча и ровно, как в забое.
Кто-то навалился мне на спину. Чужой. Я успел подставить локоть.
Он был тяжелее меня и моложе. Он тянулся не к горлу, а к моей кобуре, и это его погубило: пока он тянулся, я успел развернуться.
Бурцев ударил его прикладом сверху. Одной рукой. Второй раз бить не пришлось.
— Живой? — выдохнул Бурцев.
— Живой.
Немца, которого взял Туров, свалили вдвоём, забили ему в рот его же перчатку и притиснули лицом в глину.
Второй прикрывавший ушёл.
Он ушёл правильно, как ушли вчера: не побежал назад, а откатился в сторону и оттуда, из темноты, дал два выстрела и после этого — свисток.
— Уходим!
Вторая ракета взлетела прежде, чем я договорил.
Она встала над низиной, и всё, что было чёрным, стало серым и плоским, и я увидел разом: троих своих у рогаток, немца, лежащего лицом вниз, Ковтуна на одном колене, доску, воду и Гриценко, который стоял.
Он стоял, потому что тащил мат и не успел лечь.
Его срезало короткой очередью с той стороны, сразу, ещё до того, как ракета села.
— Тащить! — крикнул Нестеров.
Мы тащили: пленного за ремень, Гриценко на мате, ножницы, шнур, шесть пар из восьми — две остались там, и я про них помнил всю дорогу.
Пулемёты Зотова ударили от нашего бруствера, коротко, поверх голов, — по вспышкам, а не по немцам, и это было верно: они не били, они не пускали.
Мы дошли за четверть часа.
За бруствером Белецкий пересчитал нас руками, — хлопая по плечу каждого входящего.
Турова я нашёл у поворота. Он сидел на приступке, держа перед собой правую руку ладонью вверх, и разглядывал её так, будто она была чужая.
— Я взял его за плечо, — сказал он.
— Взял.
— Учили за горло. Я знал. Я даже подумал про горло, покуда шёл.
— И?
— И взял за плечо. Господин капитан, я не могу этого объяснить.
Объяснение у меня было, и оно ему бы не помогло: рука в темноте берёт то, что находит, а находит она то, что ближе, и выучка — это когда рука находит нужное с первого раза, а не со второго. На выучку у нас было три ночи, и две уже вышли.
— Днём будете брать чучело за горло полсотни раз. И ещё полсотни перед выходом.
— А нынче?
— А нынче он крикнул, и по этому крику они успели поднять ракету. Гриценко не успел лечь. Это не один ваш счёт, поручик, но свою долю вы понесёте. Только счёт понесёте, а не разговоры про счёт.
Он поднялся и пошёл в землянку, и по спине его я видел, что он выбрал понести.
Гриценко умер, покуда его несли.
Он был из первой четвёрки, которая на выучке вышла раньше всех и которую я на третью ночь поставил бы старшей.
Ранены четверо. Из них тяжело — сапёр Нестерова, которому пулей разбило локоть.
Из восьми пар ножниц вернулось шесть.
Две остались там, в воде у второго ряда, и обе были из тех, что Лыков привёз в мешке под свою расписку. Он выслушал это, стоя у входа, и не сказал ни слова, а после, когда все разошлись, спросил у меня одно:
— Ваше благородие, а место запомнили?
— Запомнил.
— Тогда я после схожу.
— Не сходишь.
— Схожу, — сказал он ровно, — когда пойдём. Не отдельно. По дороге.
Пленного посадили в землянке третьей роты, при свече, и он сидел, глядя в стену, и держался за плечо, которое ему вывернули.
Был он лет тридцати пяти, ландверный, из запаса, с обручальным кольцом на пальце и с фотографической карточкой в нагрудном кармане, которую у него вынули вместе с бумагами и положили перед ним же на стол.
Михеев, зашедший поглядеть, посмотрел на карточку, потом на немца и вышел, ничего не сказав.
Вернулся он через четверть часа с кружкой горячего.
— Ты чего это, Михеев?
— Так он у меня по котлу нынче тоже числится, — отозвался фельдфебель. — Я его в книжку записал: сверх штата, пленный, один. Раз записан — стало быть, поить.
Допрашивал не я — Кожин.
Он говорил по-немецки лучше всех нас, и первые четверть часа шло гладко: часть, срок службы, кто в окопе против нас. Немец отвечал коротко и не врал в мелочах — я это понимал по тому, как ложились его ответы на то, что мы уже знали.
Потом Кожин спросил про машины на бугорках, и немец назвал их сам, не дожидаясь. Две машины, приданные их роте, сказал он, с ними с января; на бугорки их вынесли в начале марта.
С начала марта.
— Спросите его: что они делают, когда наша артиллерия начинает подготовку.