Кожин спросил.
Немец ответил длинно и впервые за допрос посмотрел на нас.
— Он говорит: уходят, — перевёл Кожин. — В убежища, в ход сообщения, во вторую линию. Дежурят двое на роту. Как огонь переносится дальше — возвращаются по сигналу и становятся к машинам. Он говорит, у них на это положено… — Кожин запнулся, подбирая, — три минуты.
— Три минуты.
— Он говорит, они это считают по часам, и что в феврале у них выходило четыре, а к марту вышло три.
— Спросите, по какому сигналу возвращаются.
Кожин спросил, выслушал и повернулся ко мне с лицом человека, которому ответ не понравился.
— По свистку унтера. И ещё по тому, что огонь ушёл дальше: они его слышат сквозь три наката и различают, куда он лёг.
— А ночью? Ночью они где?
— Ночью, говорит, в окопе половина. Вторая половина спит одетой в убежище, в двадцати шагах.
— Двадцать шагов — это сколько по времени?
Немец, услышав вопрос через Кожина, впервые ответил без охоты, и Кожин перевёл коротко:
— Меньше минуты.
Кожин дописал последнюю строку, поставил дату и вышел из землянки прежде, чем я успел его отпустить.
Я вышел следом через минуту.
Он стоял за поворотом, упершись рукой в стенку хода, и его рвало. Кончив, он вытер рот снегом с бруствера, увидел меня и выпрямился.
— Виноват, ваше благородие.
— Виноваты в чём?
Он не ответил. Я знал в чём: три часа назад он тащил Гриценко за ноги, а потом сорок минут разговаривал по-немецки с человеком, который в этого Гриценко, возможно, и стрелял, и разговаривал вежливо, и записывал за ним, и переспрашивал, чтоб не ошибиться.
— Прапорщик. Вы допрос вели хорошо.
— Я его два раза переспросил про машины, — сказал Кожин глухо. — Он подумал, что я не понял. А я понял с первого раза. Мне нужно было, чтоб он ещё поговорил.
— А зачем вам это было?
— Чтоб не молчать самому.
Он отвернулся и постоял так, а потом попросил разрешения идти. Я разрешил.
Ни осуждать его, ни утешать я не стал, потому что первого он не заслужил, а второе не работает в четвёртом часу ночи.
Я посмотрел на свечу и подумал, что надо будет записать это отдельно.
Им — три. Нам — восемь.
Я вышел из землянки.
Ночь стояла тихая, вода в ходу сообщения чуть слышно шла под настилом, и от германской стороны не доносило ничего.
Нестеров вышел следом, сел на приступок и стал счищать глину с рукава.
— Проход у вас есть, — сказал он. — В первом ряду. Во втором мы прошли на треть.
— Успеем ли доделать второй?
— Нынче — нет. Нынче они его найдут.
Он сказал это без сожаления, как говорят про погоду.
— Утром пойдут смотреть свою рогатку, увидят вешку Ковтуна, найдут срез и поймут, что резали не пулей, а рукой. И станут ждать. Ставить машину на проход они не станут — вы у них теперь не в проходе, вы у них во всей низине.
— Значит, проход надо считать чужим.
— Проход надо считать открыткой, — сказал Нестеров. — Вы её послали, они её получили. Теперь либо идти нынче же, покуда они читают, либо резать в другом месте и всё сызнова.
В землянке я выписал итог ночи.
Проход в первом ряду — есть. Во втором — треть. Второй столбец промерен ногами: сто восемнадцать. Ротные машины у них с января; на бугорках — с начала марта. Под нашей артиллерийской подготовкой немец уходит и возвращается за три минуты по свистку унтера. Ночью половина роты в окопе, половина в двадцати шагах, и это меньше минуты. Убит один. Ранено четверо. Потеряно две пары ножниц.
Я посчитал.
Отпуск времени был у меня такой: четырнадцатое кончилось, срок — пятнадцатого. Прорезать второй ряд в новом месте — ночь. Промерить — вторая. Идти — третья.
А ночь у меня одна.
Глава 5
Первая волна
Восемь против трёх.
Всякая наша атака за эту зиму и за эту весну разбивалась ровно об эту разницу. Пушки бьют два часа, немец сидит под накатами и ждёт; огонь переносится дальше; немец выходит и становится к машинам за три минуты, а мы идём к нему восемь. Пять минут он стои́т и смотрит, как мы идём.
Значит, ему нельзя давать ни трёх минут, ни одной.
Значит, артиллерийской подготовки не будет вовсе.
Я объявил это в полдень, при Турове, Белецком, Кожине, Нестерове и обоих унтерах, и сперва не понял, отчего стало так тихо. Потом сообразил: они ждали не этого. За полтора года войны человек привыкает, что перед делом полагается грохот, и грохот этот, сколько бы он ни был бесполезен, служит вроде обещания, что о тебе подумали.
— А ежели он услышит нас на воде? — спросил Кожин.
— Тогда он выйдет и станет к машинам, и мы отойдём. Не побежим — отойдём, по условию, и попробуем на следующую ночь.
— Следующей ночи нет, — сказал Туров.