Ольшанскому час я назвал в четвёртом часу дня.
— В половине первого ночи, — сказал он, записывая. — Стало быть, шестнадцатое. А срок вам был по пятнадцатое.
— Дело начинается пятнадцатого. В половине двенадцатого ночи мы выходим.
Он посмотрел на меня поверх книжки и улыбнулся — коротко, одной стороной рта; прежде я за ним этого не замечал.
— Хорошо считаете, господин капитан.
Вышли, как я сказал.
Первая ракета встала над низиной, когда мы прошли по гряде треть пути. Мы легли в воду — все сорок восемь, — и я сосчитал до сорока, и она села.
Вода была ледяная снизу и стоячая сверху.
Гряда шла косо, и держаться на ней приходилось ступнёй, а не подошвой; кто оступался, уходил по грудь, и тогда его брали за шиворот двое соседей и вытягивали молча.
Оступились четверо. Ни один не крикнул.
Слева, шагах в двухстах, начал шуметь Белецкий.
Он начал ровно по уговору: сперва одна пара ножниц, потом вторая, потом трещотка — коротко, будто кто-то тащит по проволоке мешок. Потом тишина. Потом снова.
Немец ответил через семь минут.
Ракета встала над проходом — не над нами. За ней вторая. Потом с их бруствера ударил пулемёт, короткими, вдоль проволоки, и я услышал, как затрещали колья.
Белецкий лежал.
Он лежал под этим огнём, не стреляя, восемнадцать человек его, и трещотка молчала, и ножницы молчали, и через полторы минуты немец перестал бить и стал светить — три ракеты подряд, одна за другой, над тем же местом.
Это стоило нам восьми минут неподвижности в воде.
Это же дало нам всё остальное: покуда они светили над проходом, их наблюдатели смотрели туда, а не сюда.
Мы шли дальше, и на середине гряды у меня утонул человек.
Он оступился влево, ушёл с головой, и его вытащили в четыре руки, но пока тащили, он хлебнул воды и стал кашлять — беззвучно, зажимая себе рот обеими ладонями, и всё-таки кашлять.
Мы легли и лежали, покуда он не перестал.
Он лежал в воде на боку, кашлял в глину, и трое держали его: один за плечи, двое за ноги. Потом он поднял руку — значит, всё.
Идти он дальше не мог. Его отправили назад по гряде вдвоём с сопровождающим, и это были первые двое, потерянные мною в эту ночь.
К бугорку Ковтун вышел в двадцать минут первого.
Я его не видел. Я лежал правее, в воде, и знал, что он там, только по тому, что оттуда не доносилось ничего.
Через семь минут оттуда донеслось два хлопка — глухих, коротких, как будто в яме уронили доску.
Потом — тишина. Потом — щёлкнули по железу: сигнал, который мы условились подать лопатой по кожуху пулемёта. Правая машина была наша.
Левый бугорок молчал.
Это было хуже, чем если бы он ожил: покуда он молчит, я не знаю, есть там кто-нибудь или нет, а двенадцать свиридовских фугасных лежат и ждут условия, которого может не случиться.
Я решил не ждать.
Второй машине я отдал Бурцева и пятерых — с тремя гранатами на каждого и приказом: не входить, а обойти по воде слева, залечь поближе и, если она откроется, забросать её с фланга; а не откроется — лежать до конца дела и не обнаруживать себя вовсе.
Бурцев принял приказ правой рукой к козырьку и ушёл в воду.
Я поднял руку и повёл людей вперёд.
Проход был в двух шагах.
Вышли сорок восемь. Двоих повернули назад, девятеро ушли с Ковтуном, шестеро — с Бурцевым. В воронку вошёл тридцать один.
Первым пошёл Дёгтев. За ним — я. За мной — двадцать девять.
Вошли не в проход. В воронку перед проходом.
Оттуда — по одному, пригнувшись. Нитка. Мат. Вторая нитка.
Гренадер впереди меня оступился и сел. Я перешагнул его. Он встал сам.
Бруствер.
Немецкий бруствер вблизи не выглядит крепостью. Мешки. Земля. Доска.
— Пошли.
Первая четвёрка встала на бруствер и бросила вниз.
Разрыв. Второй. Третий.
В окопе кричат раньше, чем стреляют.
Мы прыгнули.
Дальше пошло то, к чему четыре ночи учили, и то, чему научить нельзя.
Темнота. Глина. Чужая спина.
Гранату — за поворот. Считать до трёх. Идти.
Тот гренадер, что оступился на нитке, швырнул в блиндаж. Разрыв выбил дверь. Он успел прильнуть к стенке; шедший следом не успел и упал лицом в глину. Оттуда никто не вышел.
Ковтуновский донецкий работал лопатой в чехле, и чехол мешал, и он его сорвал зубами.
Кто-то навалился мне слева. Я ударил локтем. Он ушёл.
— Правее! Правее!
Ход сообщения. Поворот. Мешки.
Немец выскочил из-за поворота без винтовки, с сапёрной лопатой, и я выстрелил ему в грудь с двух шагов.
Он сел.
Дальше — снова поворот.
— Гранату!
— Пусто!
— Подавай!
Подносчики шли третьей волной, и вот тут стало ясно, чего стои́т Лыков с его отбором: ящики пришли на четвёртой минуте, а не на седьмой.