Считать я перестал.
Убитый на дне, лицом вниз. Тёплая труба пулемёта — левая машина, брошенная. Замок сняли, унесли.
Помню: Кожин кричал по-немецки в блиндаж, и оттуда вышли четверо с поднятыми руками, и один был без сапог.
Помню: Туров взял за горло. Правильно.
Ещё поворот. Земляная ниша. В нише — двое.
Кожин крикнул.
Он крикнул медленно, как условились днём, и голос у него не сорвался.
Секунда. Две.
Оттуда выбросили винтовку. Потом вторую.
— Выходят, — сказал Кожин и повторил громче то же самое.
Дальше блиндаж. Дверь из горбыля.
— Гранату туда?
— Стой. Кожин!
Кожин крикнул в дверь.
Ответили. Не по-немецки — по-польски, кажется, или как-то так, и я разобрал только одно слово, которое разбирают все: «раненые».
— Что он там говорит?
— Говорит, там четверо раненых и фельдшер. Просит не бросать.
Секунда на решение. У меня их не было.
— Проверить. Двое. Штыками вперёд, гранату держать.
Вошли. Не бросили. Вышли с фельдшером.
Всё кончилось в двадцать две минуты.
Узел был наш к без четверти два.
Белецкий вернулся от ложного прохода последним. Привёл всех восемнадцать; двоих вели под руки — одному осколком распороло щёку, другому перебило сапог и рассекло ступню. Ни один не выстрелил.
Приказ был отдан заранее и повторён каждой четвёркой вслух: как только окоп взят, окоп переворачивается на себя.
Бруствер срывали с одной стороны и накидывали с другой, мешки перекладывали, германский ход в тыл забивали. Стрелковые ступени рубили заново — на нашу сторону.
Работали все, кто мог держать лопату или мешок, и работали молча.
Лыков привёл своих подносчиков и первым делом свалил у поворота четыре ящика гранат. На две передние точки дал по одному, два оставшихся отнёс на двадцать шагов назад, чтобы одним снарядом не накрыло весь запас.
Зотов притащил обе свои машины на руках.
Каждую несли через воду вчетвером: двое — тело с опорожнённым кожухом, двое — станок. Воду перед переходом вылили и потом налили заново, и Зотов ругался шёпотом, что заливать надо чистой, а не той, в которой лежали.
Трофейную взяли третьей: правую, ту, что снял Ковтун, — она оказалась цела и с замком, а рядом лежали три полные германские ленты. У левой замок унесли с собой; сама машина осталась, но вести огонь без замка не могла.
К половине третьего он поставил все три так, чтобы они били не вперёд, а вдоль, во фланг — по той самой балке, по которой к немцу подходит резерв.
— Ваше благородие, вы гляньте. Я их поставил, как ихние стояли.
— Крест-накрест, как у них стояли?
— А чего думать, — сказал Зотов. — Немец не дурак, и я не дурак. Что хорошо ему, то и нам.
Молчанов дотянул провод в три приёма.
Он вошёл со второй партией, лёг с трубкой в блиндаже, где ещё пахло чужим табаком, и в два часа десять минут отдал первое: связь есть, батарея слышит.
Потом провод порвался. Его чинили двенадцать минут.
Потом снова связь, и Свиридов передал через него, что двенадцать фугасных стоя́т и ждут, и что он ляжет спать, когда я скажу.
Ольшанский прислал полсотни своих без приказа сверху и без моей просьбы.
Они пришли с лопатами, кирками и двумя воловьими упряжками горбыля, — и стали копать ход от нашей передовой к взятому окопу, потому что без хода взятый окоп держится ровно до первого светлого часа.
Копали от обоих концов навстречу.
Я спросил у пришедшего с ними фельдфебеля, чей приказ.
— Штабс-капитана Ольшанского, ваше благородие. Сказали: пущай не благодарит, а лучше пущай выстоит.
Счёт мне подали в третьем часу.
С начала дела убито восемь. Ранено девятнадцать, из них девять тяжело, и этих девятерых начали выносить сразу, по воде, на матах, потому что днём их не вынести.
Из восьмидесяти в строю осталось пятьдесят три.
Немецких: тридцать один убитыми в окопе, одиннадцать пленных, из них четверо раненых и фельдшер при них. Ушло, по всему судя, немного — их застали в убежищах и у машин, и три минуты, которые им были нужны, мы им не дали.
Отдельной строкой Лыков доложил, что две пары ножниц он забрал по дороге, как обещал, и обе целы.
Туров привёл ко мне пленного офицера — единственного, кого взяли в этом окопе.
Тот был не ранен, потерял фуражку и держался прямо. Кожин перевёл его первую фразу и запнулся на второй.
— Он спрашивает, — сказал Кожин, — какой части его взяли и кто у нас командует.
— Части не называть. Про командующего — тем более.
Кожин ответил ему что-то короткое, и немец кивнул — не обиженно, а так, как кивают, когда услышали ожидаемое.