Вторая волна шла низиной.
По воде, по бедро, растянувшись — тем самым путём, каким ночью шли мы, и это была вторая вещь, которой он у меня научился за сутки.
Их встретил Ковтун.
Команды он не ждал. У него была задача — правый край, и он её знал.
Из воды в шестидесяти шагах поднялись первые. Он положил на них трофейный пулемёт и держал, покуда не сорвал ленту.
Ленту меняли под огнём. Второй номер поймал её мокрыми руками и завёл не с той стороны.
Ковтун ударил его по руке. Молча. Тот завёл заново.
Машина молчала. Немец прошёл за это время шагов пятнадцать.
Больше он их не прошёл.
Слева одновременно ударили в стык.
Двадцать или тридцать человек — не считал — вышли на левый край Турова, где начинался забитый нами ход сообщения, и вышли грамотно, разом, забрасывая перед собой гранатами.
Туров успел развернуть машину. Расчёт срезали в первую минуту.
Дальше пошло то, что я видел уже дважды и чего не могу описать иначе: ближний бой в окопе, где нет ни строя, ни выстрелов.
Я взял вторую точку гранат и повёл туда кучу — всех, кто был у меня в середине, кроме тех, что при второй машине.
Мы шли ходом навстречу, не видя дальше первого поворота.
Первый поворот — двое. Гранату. Идти.
За вторым было пусто, только свежая кровь ещё стекала по стенке.
У третьего — стена спин, чужих и своих вперемешку. Здесь бросать нельзя.
— Не бросать! Своих!
Кто-то ударил меня прикладом в плечо. Я развернулся и выстрелил.
Плечо онемело до локтя. Правая рука работала, и это всё, что мне было нужно.
Дальше — теснота.
В окопе шириной в аршин дерутся не как в поле. Не размахнёшься. Бьют коротко: снизу вверх, локтем, коленом, стволом в лицо.
Немец передо мной был выше меня на голову. Он ткнул штыком, я принял на левую, штык прошёл сквозь рукав, и мы упали вдвоём.
Он оказался сверху. Я — на его ноже.
Нож был у него в правой руке, зажатый между нами, и он давил, и оба мы понимали, чем это кончится через три секунды.
Его сняли с меня.
Кто — я не видел. Видел только, как его дёрнуло назад и вбок.
— Живы, ваше благородие?
— Жив. Вперёд.
Бурцев с левой бил в упор, покуда не кончились патроны, и после этого работал винтовкой, как дубиной, потому что штыком с его рукой не поработаешь.
Ковтун пришёл сзади — со своего края, с восемью.
Его люди вошли в ход с той стороны, и немцы оказались между нами, и это кончилось быстро и нехорошо.
Ход был длиной шагов в семьдесят, и мы шли его с получас
Дважды останавливались: раз — потому что кончились гранаты у передних и ждали подноску, второй — потому что впереди легли трое своих и по ним нельзя было идти, а обойти негде.
Их вынесли назад по одному, за ноги, и это делали те же, кто через минуту шёл дальше.
У крайней ячейки живых противников уже не осталось.
Провод починили. Молчанов вернулся сам, весь в глине, с рассечённым лбом, лёг на своё место и сказал в трубку:
— По второй заявке. По низине. Даю поправку: ближе на сотню.
Свиридов дал последние фугасные.
Третья волна — если она и была задумана — до нас не дошла. Она встала в низине под снарядами и машинами, и оттуда стали отходить.
Гранат к концу дела осталось по одной на человека. У трофейной машины лежало пол-ленты; у двух наших — ещё по пол-ленты.
Третью точку с запасом мы вскрыли в самом конце, и оказалось, что накрыло всё-таки её — ту, что лежала в двадцати шагах позади, — а не передние; из двух ящиков уцелел один.
К половине второго над полем стояла тишина, какая бывает только после большой стрельбы: не отсутствие звука, а его отсутствие в ушах, которые ещё гудят.
Первым делом я обошёл позицию и посчитал сам, не дожидаясь доклада.
Я пересчитывал сам: доклад придёт позже, а знать надо сейчас. И человек, которого командир пересчитал руками, остаток дня стои́т иначе.
Левый край держался на восьми.
Четверо были убиты, шестеро отправлены с носилками, и Туров, оставшись без расчёта, собрал вокруг себя тех, кто уцелел, и поставил их не так, как стояли, а по два человека на двадцать шагов, с промежутками.
— Отчего так редко? — спросил я.
— Оттого что нас восемь, — сказал Туров. — Ежели поставить кучно, немец увидит, где у нас пусто. А так он не поймёт, сколько нас, покуда не пойдёт.
Я велел передать ему четверых из середины и второй пулемёт Зотова.
Зотов при этом не сказал ни слова, а через десять минут пришёл и доложил, что машину поставил сам, потому что «поручик её поставит правильно, а надо, чтоб она стояла как надо».
Дёгтев со своими четырьмя за весь день не выпустил ни одного патрона.