Немец у забитого хода так и не появился — то ли не догадался, то ли догадался и передумал, — и Дёгтев просидел там от рассвета до темноты, и когда я к нему подошёл, он сказал только:
— Не пришли. Стало быть, придут завтра.
Скоро докопали ход.
Он вышел кривой, в две колена, глубиной по грудь вместо положенного по плечо, и всё-таки по нему можно было идти не пригибаясь до самого поворота, а это значило, что раненых больше не понесут по открытой воде, и что ночью придут подносчики, и что смена, если её дадут, придёт не под пулю.
Ольшанские копали его весь день.
Двое из них убиты.
Свой счёт мне подали чуть позже.
Убито четырнадцать, ранено двадцать четыре, из них тяжело семь, и один утонувший на подходе. В строю осталась лишь половина.
Из офицеров: Кожин ранен в бедро навылет и остался в строю до вечера, покуда я его не отправил силой; Белецкий цел; Туров цел и потерял расчёт своей машины.
Я записал в книжку то, что мог видеть сам: до полутораста на поле перед фронтом и в низине; их похоронные команды работали четыре часа и не унесли всех.
Это число я после проверял дважды и оба раза оставлял, как есть, — «до полутораста», без точности, которой у меня не было.
В сводке, которая через двое суток ушла наверх, оно превратилось в «свыше двухсот», и переправил его не я.
Считать, впрочем, стоило не убитых, а другое.
Из своих восьмидесяти я потерял за пять суток половину — убитыми, ранеными и утонувшим на подходе.
Про соседний полк говорили — до восьмисот. Я этой цифры не записал: у своих знал каждого, а там не знал ни состава, ни срока, ни того, кто и зачем округлил слух. Сравнивать можно было только то, что видел.
В храбрости они мне не уступали ни в чём. Разница была в том, что сделали до свистка и после него.
И вот тут, к четырём часам, случилось то, ради чего весь этот счёт и стоило вести.
Ольшанский прислал вестового: пойдите, посмотрите на соседний участок.
Я вышел на его наблюдательный пункт, взял бинокль и посмотрел на север, где в трёх верстах от нас стоял чужой полк, о котором я знал только, что он в резерве с двенадцатого числа.
Он был уже не в резерве.
Их артиллерия работала час с четвертью. Я видел, как ложится: по всей полосе, ровно, аккуратно, вспахивая передний край и проволоку, и это была работа добросовестных людей, знающих своё дело.
Потом огонь перенесли дальше.
Потом дали свисток, и они пошли.
Пошли цепями, как учили, как в наставлении, как ходили в пятом, в седьмом и в десятом числах, и я стоял с биноклем и знал, что сейчас будет.
Через три минуты после переноса огня германские пулемёты вернулись на свои места и начали.
Цепи легли на проволоке.
Не все сразу — сперва первая, потом вторая, залёгшая в трёхстах шагах и пролежавшая там до темноты, а третью вернули назад, и это было единственно разумное, что там сделали за весь день.
Я опустил бинокль.
Всё, что я мог сделать для этого полка, я сделал десятого марта в кабинете у Руднева, и этого оказалось довольно ровно настолько, чтобы у меня самого был приказ и шесть дней, а у них — свисток и наставление.
К вечеру пришла и первая бумага.
Её принёс вестовой из штаба полка: короткое отношение о том, что «занятый участок надлежит удерживать до особого распоряжения», и приписка от руки — просят донести о наличном составе и о расходе огнеприпасов.
Я донёс: наличных сорок один, гранат по одной на человека; к каждой машине — по пол-ленты, германские отдельно от наших; кожухи наполнены.
Про то, что участок надлежит удерживать, я никому не читал вслух. Мы его и так удерживали, и приказ для этого нам не требовался.
Автомобиль пришёл в шестом часу вечера.
Он встал у поворота дороги, дальше не проехал и стоял, урча, покуда ко мне через ход сообщения не добрался штабной поручик в новой шинели, с папкой, промокшей по углу.
— Господин капитан. Из штаба армии. Приказано доставить вас нынче же.
— Куда?
— В штаб второй армии. И с вами — трёх человек по вашему выбору, из тех, кто был в деле.
Я оглянулся на позицию.
По ней ходили мои — сорок один человек, — растаскивали завалы, чинили ступени, выносили последних германских убитых из бокового отростка, потому что земли на них не хватило.
— Трёх человек по моему выбору, — повторил я. — А остальные?
— Про остальных распоряжения нет.
— Кто примет участок?
Поручик заглянул в папку, полистал и не нашёл.
— Полагаю, ваш батальонный командир, — сказал он наконец.
Я велел позвать Турова, Ковтуна и Кожина — тех троих, кого возьму, — и сел писать Ольшанскому записку: что где лежит, где накрыло третью точку, где у немца остались непристрелянные места и почему нельзя ставить машины там, где стояли германские.