Он не мог не слышать.
Работали так: копали двадцать минут, потом пять минут лежали и слушали. Ковтун предложил, и первые два раза люди роптали — им казалось, что мы теряем время.
На третий раз в паузе с германской стороны отчётливо стукнуло железо о железо, и роптать перестали.
Земля шла тяжело. Сверху глина с песком, ниже — вода, и через аршин лопата начинала черпать жижу, и эту жижу выносили в мешках, потому что выбросить её наверх значило оставить немцу светлое пятно свежего грунта, видное с рассветом.
Мешков не хватило на третьем траверсе. Дальше носили в шинелях.
Ночью у двоих из приданной роты ступни побелели и распухли после четырёх часов по колено в воде. Я велел менять людей каждые два часа, и после этого работа пошла медленнее, но новых случаев не было.
Я разделил выступ на три части и назначил на каждую старшего, и назначил не по чину.
Левая часть — Ковтун, старший унтер-офицер, старший по земляной работе, не по строевой части. Середина — поручик Туров. Правая — прапорщик из приданной роты, фамилия его была Ветлугин, он в окопе стоял вторые сутки и о том, что назначен, узнал от меня.
Сотниковским это не понравилось. У них были свои ротные, служившие тут с осени, и над двумя из них я поставил чужого унтера.
Я объяснил это один раз и коротко: старший на участке отвечает за то, чтобы люди не смотрели каждый в свою сторону, а ротные командуют своими ротами, как командовали.
Сотников выслушал, кивнул и подтвердил своей властью, не прибавив от себя ни слова.
Он мог бы возразить, и возражение было бы законным, но усталость уже успела сбить любую спесь.
А немец за проволокой слушал и не мешал, и мы поняли за ту ночь: он не мешает нарочно.
— Ему выгодно, чтоб мы копали, — сказал Туров, когда мы сошлись у поворота в третьем часу.
— Отчего же?
— Оттого что копающий не стреляет. Он ждёт, покуда мы устанем и залезем в свои новые норы, а после накроет по готовому.
Он был прав наполовину.
Вторая половина открылась мне часом позже, когда я в темноте пошёл на левый бок выступа — тот, что упирался в германский окоп, — и минут двадцать лежал там, слушая.
Немец шевелился. Тихо, короткими перебежками, по своему ходу, и делал это в одну сторону — к нам.
Я вернулся, поднял Ковтуна и приказал вывести с работ два десятка и поставить их на левый бок с гранатами.
— Траверсы, ваше благородие?
— Траверсы будут завтра. Ежели будет завтра.
Ударили ещё в темноте.
Артиллерия работала коротко и точно, по точкам, которые он пристрелял накануне: горловине хода, по середине выступа и по обратному скату, где стояла новая кухня.
Значит, у него был наблюдатель, видевший, куда мы её ставили ночью, — или, что вернее, он просто положил снаряды туда, куда всякий разумный человек поставит кухню, если старую сожгли.
Мы лежали в отростках. Считал я не разрывы.
Огонь перенесли в глубину, и я успел подумать, что вот сейчас — три минуты.
Не три.
Они вышли через минуту.
Вышли не с фронта, а с обоих боков разом, из своих же окопов.
И вот тут окупилась ночная возня с траверсами.
Поперечные стенки, поставленные Ковтуном, разрезали выступ. Немец, вошедший с левого бока, прошёл немного и упёрся в первый траверс. За которым его ждали.
— Гранату!
Броски пошли через стенку, вслепую, по счёту. Так учили на пункте: не глядя, за угол, считая до трёх.
С правого бока вошли одновременно и прошли дальше — там траверсов не было вовсе, там их только наметили.
Сотниковские дрались за каждый поворот.
Их сбили с трёх поворотов. Остановили на четвёртом.
Остановил их пожилой ефрейтор — тот, что вчера чинил сапог дратвой.
Он сел за поворотом на дно хода, поставил перед собой гранаты и бросал их по одной, не высовываясь, считая вслух. Немец за поворотом трижды пробовал и трижды отходил.
Когда до него добрались наши, у него оставалась одна граната и он держал её в руке.
Сапог, между прочим, был на нём тот же самый, подшитый.
На стыке кончался батальон Сотникова и начинался мой отряд. Каждый смотрел в свою сторону, и между ними осталась щель.
В эту щель он и вошёл.
— За мной!
Со мной пошли Ковтун и те два десятка, которые я снял ночью с траверсов.
Мы вошли в ход с тыла.
Первые шаги прошли за минуту.
Потом встали: за поворотом стоял их пулемёт, поставленный в нишу и смотрящий вдоль хода.
— Назад!
Мы отошли на два колена. Я крикнул по-немецки: оружие бросить. Мне не ответили.
Ковтун снял шинель, свернул её вдвое и бросил из-за угла — не гранату, шинель.