По ней ударили. Одной очередью, короткой.
— Второй номер меняет ленту, — сказал Ковтун и пошёл.
Он прошёл, покуда меняли ленту, и бросил гранату в нишу.
Ковтун шёл первым: только он умел на слух понять, есть ли за поворотом человек.
Я крикнул ещё раз, и на этот раз мне ответили: из-за поворота бросили гранату.
Она легла между нами и не разорвалась.
Мы взяли этот поворот через минуту.
Немцев в щели было около тридцати. Ушла треть.
Вечером стык был наш, и левый бок был наш, и правый — наполовину.
Подполковник Загряжский из штаба дивизии приехал в полдень, когда мы ещё выносили убитых.
Он приехал чистый, выбритый, верхом — человек в пальто среди мокрых шинелей.
Он привёз приказ.
Приказ был короткий и, если читать его в штабе, разумный: во исполнение общего распоряжения о прекращении наступления надлежит выровнять линию по фронту, для чего атаковать германский фланг у выступа завтра на рассвете, после часовой артиллерийской подготовки, силами батальона Сотникова с приданными частями.
— Ваше высокоблагородие, дозвольте вопрос. Кто составлял?
— Штаб дивизии. — Загряжский снял перчатку. — А что?
— Скажите, был ли кто-нибудь из составлявших на этом участке.
— Я был. Двенадцатого числа.
— Двенадцатого здесь стояло другое.
Он посмотрел на меня без вражды, и я понял, что передо мной не дурак и не бумажный человек: он приехал верхом под огонь, чтобы отдать этот приказ лично, а не прислать вестового, и уже за одно это его следовало слушать.
— Капитан, я вас понимаю лучше, чем вы думаете, — сказал он. — Приказ не мой. Приказ из корпуса, и там его подписали, потому что на карте у них ваш выступ торчит на полтораста шагов вперёд остальной линии и его надо либо сравнять с линией, либо линию подтянуть к нему. Второго нам никто не даст. Значит, первое.
— Первое — это отойти.
— Первое — это выровнять. — Он сделал паузу. — Отойти нельзя. Стало быть, надо взять фланг и выровнять по нему.
— В лоб, после часовой подготовки.
— А как ещё прикажете?
Я сказал то, что можно проверить.
— Ваше высокоблагородие. Позавчера на соседнем участке полк ходил так же — час подготовки, свисток, цепи. Они легли на проволоке за три минуты. Три минуты — это время, за которое германская рота возвращается из убежищ к машинам после переноса огня. Оно у меня записано со слов пленного и проверено дважды.
— Скажите мне одно, — проговорил Загряжский. — Вы отказываетесь исполнять?
— Никак нет. Я прошу доложить, что исполнение приказа в назначенном виде положит батальон и роту и фланга не возьмёт.
— «Положит батальон» — это ваше мнение или ваш счёт?
— Счёт. Извольте.
Я дал ему счёт, и давал его в первый раз не для себя.
От нашей передовой до германского фланга — двести десять шагов открытого, из них сто двадцать под продольным огнём с обоих боков. Пулемёт даёт в минуту двести пятьдесят выстрелов. Два пулемёта, пять минут — две с половиной тысячи.
— Из них попадёт в цель хорошо если каждый десятый, — сказал я. — Двести пятьдесят человек. Это половина того, что мы выведем.
Загряжский слушал, глядя в землю.
— Откуда двести пятьдесят в минуту?
— Из наставления. И из того, что видел своими глазами там же, на соседнем участке.
— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.
— Взять фланг ночью. Без подготовки вовсе. Двумя партиями по сорок человек, через траверсы, которые мы нынче ночью поставили. Мне нужны сутки.
— Суток у вас нет. Атака назначена на рассвете.
— Тогда я прошу разрешения донести в штаб армии.
Загряжский посмотрел на меня долгим взглядом.
По службе я мог донести в штаб армии, хотя приказ дивизии продолжал действовать.
— Доносите. — Он помолчал. — Только имейте в виду: покуда вы доносите, приказ действует. И ежели вы его не исполните, а после и в армии вас не поддержат, — под суд пойдёте вы.
— Понимаю, ваше высокоблагородие.
— И ещё имейте в виду. — Он взялся за повод. — Я приказ отменять не буду и оспаривать его не стану. Не оттого, что боюсь. Оттого, что не имею права. Но я не стану и торопить вас с исполнением до двух часов пополудни.
Он дал мне два часа, не сказав, что даёт.
Через полковой аппарат и цепочку станций до штаба армии добрались за сорок минут.
Шабанов взял трубку и выслушал меня, не перебивая.
Я уложил доклад в три минуты: потери, причина, ночной план, нужные сутки и цена рассветной атаки.
Он молчал секунд десять.
— Атаку на рассвете отменяю, — сказал он. — Даю вам сутки. С дивизией объяснюсь сам.
— Благодарю, ваше высокоблагородие.
— Не благодарите. — Голос в трубке был тот же, что позавчера в штабе: быстрый и без выражения. — Капитан, вы понимаете, что теперь этот выступ окончательно ваш? Ежели вы его завтра не выровняете по-своему, вас будут выравнивать по-ихнему, и делать это будут не немцы.