— Понимаю.
— Тогда работайте, капитан.
Пока ждали ответа, Загряжский не уехал.
Он мог. Приказ он отдал, бумагу вручил, и по службе ему тут было больше нечего делать. Он остался и два часа ходил по выступу — не смотрел, а именно ходил, останавливаясь у людей и спрашивая одно и то же: давно ли здесь, откуда родом, чем кормился до войны.
К концу второго часа он подошёл ко мне и сказал:
— У вас во второй роте два человека из моего уезда. Один — сын кузнеца, которого я знал мальчишкой.
— Ваше высокоблагородие…
— Я не к тому, — перебил он. — Я к тому, что двенадцатого числа, когда я тут был, я их не спрашивал.
Помолчав, он прибавил, глядя в сторону:
— Приказ я всё-таки привёз. И привезу следующий, ежели пришлют.
Загряжский уехал в третьем часу — я передал ему слова Шабанова слово в слово, и он выслушал их, не переспрашивая, — и на прощание сказал единственную вещь, которую я от него не ожидал:
— Возьмите фланг, капитан. Очень вас прошу.
И уехал, не дожидаясь ответа.
Мне подали счёт в четвёртом часу, и он был такой.
Убито двадцать девять. Ранено сорок один.
Пленных взяли четверых, и все четверо оказались из той же роты, что стояла против нас на прежней полосе.
Кожин спросил у них, откуда пришли. Ответили: перевели третьего дня, ночью, с соседнего участка.
Немец шёл за нами следом.
Из четырёх траверсов уцелели три; четвёртый разбит и завален вместе с людьми, которых откапывали час и откопали живыми.
Один из них, откопанный, встал, отряхнулся и первым делом спросил, где его лопата.
К вечеру я обошёл выступ и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую придётся чинить своими руками.
Двести шагов по фронту — и полтораста в глубину. Три поперечные стенки, из-за которых нынче утром мы не потеряли его весь. И два германских бока, с которых по нему бьют вдоль.
Держать приказано.
Я сел в нише и написал два листа.
Первый лист был донесением за день. Второй — расчётом на завтрашнюю ночь; в нём не сходились три места.
Первое: две партии по сорок — это люди, которых ночью пускают в чужой ход с гранатой. Своих таких тридцать четыре. Рота нынче дралась первый раз в жизни и в ночном деле не работник. Сорок шесть человек надо просить у Сотникова, а у Сотникова, по его же слову, половина уже никуда не пойдёт.
Второе: гранат по три на человека — это на один поворот, а поворотов на германском боку, судя по тому, что мы видели, не меньше пяти.
Третье: если левый бок возьмём, его надо будет держать, а держать его будет некому, потому что все, кто способен, уйдут в дело.
Я перечитал и приписал внизу, для себя: «выхода нет, значит, будет один».
Так пишут, когда устали, и это плохая привычка, но она у меня осталась с осени.
Ко мне подошёл Сотников — он проспал два часа, впервые за неделю, потому что я его загнал спать силой, — и стал рядом.
— Слыхал про отмену. — Он потёр глаза. — Спасибо.
— Не за что. Завтра ночью пойдём на левый бок.
— Знаю. Дам вам сто человек.
— Нынче сколько осталось?
Сотников посмотрел в сторону.
— Двести восемьдесят, — сказал он. — Сто дам. Из них половину — тех, кто ходил в ночь на восьмое. Они помнят, как это.
Он помолчал и прибавил:
— Только вы им скажите сами. От меня они пойдут потому, что я велел. От вас — потому, что вы нынче отменили рассвет.
Я пошёл к ним в шестом часу.
Собрать всех разом было нельзя — кучей на этом выступе не собираются, — и я обошёл их по четвертям, вставая так, чтобы слышали.
Завтра ночью идём на левый бок. Артиллерийской подготовки не будет вовсе, и не оттого, что нам её жалко, а оттого, что она даёт немцу время. Пойдут двумя партиями, и каждый узнает своё место и своего старшего засветло. Раненых выносят те, кому это назначено, а не те, кто окажется рядом. Ежели дело не выйдет — отходим по условию, а не по свистку, и условие скажут вслух.
Спрашивали немного, и все вопросы были об одном: сколько идёт и кто остаётся.
Я отвечал числами, потому что числа успокаивают вернее обещаний.
Про то, что бок надо взять, чтобы перестали бить вдоль, я сказал в самом конце и одной фразой.
Слушали молча.
В третьей четверти кто-то спросил из темноты:
— Ваше благородие, а правду говорят, что вы завтрашний рассвет отменили?
— Отменил не я. Отменил штаб армии.
— А просил-то кто?
— Просил я, и мне дали сутки.
Тишина после этого была особого рода. Я её и добивался — не сочувствия и не благодарности, а вот этого молчания, в котором люди сами складывают два числа: что кто-то наверху способен передумать и что этот кто-то нынче стои́т перед ними.