В последней четверти стоял тот ефрейтор с подшитым сапогом.
Я его узнал и спросил фамилию.
— Наливайко, ваше благородие. Второй роты.
— Три гранаты за поворотом — твои?
— Мои. Только их четыре было. Одну я приберёг.
— Отчего?
— А на случай, — сказал Наливайко. — Оно завсегда надо, чтоб одна оставалась.
Глава 9
Три прохода
Резать пошли в одиннадцатом часу, тремя партиями по девять человек.
Три прохода — не оттого, что нам нужны три. Нужен один, а лучше два. Три режут для того, чтобы, если один найдут и запрут, остались другие, и чтобы немец, найдя первый, решил, что нашёл главный.
Места я выбрал днём, с наблюдательного пункта, и выбирал по одному: куда немец меньше смотрит.
Первое — против стыка его собственных двух рот. Так же, как он нынче утром нашёл наш стык, я искал его. Второе — за бугром, который закрывал десять шагов проволоки от его же наблюдателя. Третье — левее, у воронки, оставшейся от нашей артиллерии, ещё с восьмого числа. Воронка была старая, оплывшая и полная воды, и потому её не берегли ни мы, ни он.
Сапёров дали восемь, и старшим у них был унтер-офицер, до войны работавший на постройке моста через Оку.
Он посмотрел на всё это и сказал одну вещь, которая мне не понравилась:
— Ваше благородие, третий проход у воронки мы вам сделаем. Только вы по нему не пойдёте.
— Отчего?
— Оттого что вода. Воронка полна, и, ежели её задеть, она пойдёт вниз, в ход. А низом — как раз ваш подход.
— На сколько пойдёт?
— На вершок. Может, на два.
Вершок воды в ходе — это не беда. Два вершка — это уже то, по чему нельзя пройти тихо.
Я велел резать всё равно.
Работа шла так, как всякую ночь этой войны, когда людям нужно попасть за проволоку без пушек.
Отличие было одно: нынче резали не на нашей полосе, а на боку выступа, который немец держал не первый день, и оттого каждая нитка была натянута туже и каждый кол вбит крепче.
Ковтун вёл первую партию, Туров — вторую, я — третью.
Третью я взял себе. Она была у воронки, а ту воду, о которой говорил сапёр, мне хотелось потрогать своими руками.
Вода была холодная и стояла вровень с краем.
Ковтуновские резали быстрее всех, и я после спросил у него, отчего.
— Так у меня трое донецких, ваше благородие. Они в забое привычные работать в тесноте и молча. У них рука сама знает, куда не сунуть.
Он подумал и прибавил:
— И ещё они не спешат. Кто спешит, тот звенит.
Чуть позднее полуночи первый проход прошли до второго ряда.
Через полчаса второй проход дошёл до первого ряда и встал: там немец успел натянуть новую нитку поверх старых, свежую, ещё блестящую, и её пришлось брать отдельно.
Гренадер рядом со мной молча забрал ножницы и дорезал.
Немца мы услышали в третьем часу.
Не у себя. Левее, между рядами, там, где резали люди Ковтуна.
Тюк. Пауза. Тюк.
Он работал.
Мы легли и слушали, и стало ясно, что немнцы работают, кто-то прикрывает, и что идут они вдоль своей проволоки, мимо — латают то, что мы порвали вчера утром в другом месте.
Лежать пришлось долго.
Тюканье шло с перерывами: они работали так же, как мы, — по десять-двенадцать минут и с паузами на слух, — и оттого каждая пауза заставляла нас замирать, будто нас уже нашли.
За эти паузы я успел разглядеть их работу.
Работали двое, и работали руками, без молотка: вдавливали кол плечом. Один раз кто-то из них выругался вполголоса, и его тут же оборвали шёпотом.
У них тоже был старший, и старший у них был строгий.
Ковтун прислал связного: спрашивал, брать ли.
Я велел не брать.
Связной уполз обратно.
Через три минуты немец нас нашёл сам.
Не Ковтуна. Меня.
Их прикрывающий — один, отползший вбок дальше прочих, — наткнулся на нашу третью партию у воронки, и наткнулся в темноте лицом к лицу, шагах в четырёх.
Он крикнул.
Дальше пошло быстро и коротко.
Его сняли двое сразу. Тихо не вышло: он упал в воду.
С германской стороны ударила ракета. За ней вторая.
Мы вжались в глину и лежали, покуда они горели, и по нам не стреляли — не видели, — но зато стало отчётливо слышно, как их партия снимается и уходит.
Уходя, они бросили две гранаты,вслепую, в сторону, в свою же проволоку.
Одна легла у воронки.
Земля дрогнула, старый оплывший край подался, и вода пошла — не сразу, а как идёт вода в оттепель: сперва ручейком, потом шире.
Мы её слышали, лёжа. Она шла вниз, в наш подход.