Третьего прохода не стало.
Не в том смысле, что его засыпало, — прорезанные нитки лежали, как лежали. В том смысле, что по низине к нему теперь было не пройти: вода поднялась на полтора вершка и шла дальше.
Сапёрный унтер сказал только:
— Я говорил, ваше благородие.
— Говорил. Второй проход довели?
— Довели. И первый.
— Потери?
— Двое. Один ваш, один мой. Обоих вынесли.
Он помолчал, вытирая ножницы полой шинели, и прибавил без всякой связи с потерями:
— А воронку эту, между прочим, наши же и сделали. Восьмого числа, своей артиллерией. Тогда она нам помогла — в ней люди лежали.
Спать в ту ночь мне досталось час с четвертью, и то сидя.
Разбудил меня Ветлугин — не оттого, что случилось что-нибудь, а оттого, что я сам велел разбудить в семь: днём предстояло больше работы, чем ночью, и работа эта была не лопатой.
Утро вышло тихое. Немец не стрелял вовсе, и эта тишина мне не понравилась.
Она означала, что он тоже готовится и тоже бережёт.
Днём я делал то, чего в этой войне не делал ещё ни разу и чему меня никто не учил.
Мы выложили германский ход на земле.
За обратным скатом, в лощине, где не достаёт наблюдение, я велел размерить шагами и обозначить кольями и верёвкой то, что мы знали про левый бок: линию его окопа, оба поворота, нишу, где стои́т машина, боковой отросток, вход в убежище и место, где ход уходит к нему в тыл.
Размеры взяли из трёх источников: мой промер с наблюдательного пункта, показания пленных и то, что видел Ковтун, когда мы вычищали стык.
Кольев не хватило. Дальше клали шинели.
Потом я привёл туда сотню Сотникова и провёл их по этой верёвочной схеме шагом, потом ещё раз, потом ещё.
Не бегом. Шагом.
Наливайко сказал вслух:
— Гляди-ка, а поворот-то левее.
Я остановил их и заставил повторить вслух, кто за кем идёт.
Сбились двое. Их поставили в начало колонны, чтобы шли за старшим и не думали.
На восьмом мы прошли то же самое в темноте — вернее, с завязанными глазами: у кого нашлась портянка почище, тот завязал себе, у кого нет — шёл, зажмурившись, и врал, что зажмурился крепко.
Смеялись. Первый раз за трое суток я услышал, как эти люди смеются.
Смеялись, впрочем, недолго: на одной такой ходке трое сбились с направления и ушли в сторону, и стало ясно, что ночью это будет стоить не смеха.
Тогда мы завели верёвку.
Простая пеньковая верёвка с узлами через каждые десять шагов, за которую первая четвёрка держится левой рукой.
К полудню сотня знала, где стоит машина. Еще через пару часов каждая четвёрка знала своё место в колонне и своего старшего, и старшие знали, кто их заменит.
Между делом сотня Сотникова и мои люди присматривались друг к другу.
Сходились они туго. Мои пришли сюда и успели заслужить у сотниковских одно только: что при них отменили атаку. Сотниковские сидели тут одиннадцать суток и заслужили всё остальное.
К обеду это разрешилось само, и разрешилось не разговором.
Кашевар сотниковской третьей роты, раздавая, налил моему гренадеру жиже, чем своим, — не со зла, а потому, что своих знал в лицо. Гренадер ничего не сказал и отошёл.
Тогда Наливайко забрал у него котелок, вернулся к котлу и молча подставил.
Кашевар долил.
Никто ничего не объяснял ни до, ни после, и к вечеру у котлов уже стояли вперемешку.
После я развёл партии по задачам.
Прежде чем разводить, я сказал им то, что сказал бы всякий, и то, чего никто из них, кажется, не ждал.
— Задача не в том, чтобы взять этот ход. Задача в том, чтобы к утру с него нельзя было бить вдоль по выступу. Ежели мы возьмём его и не удержим — задача не выполнена. Ежели мы не возьмём, а собьём с него машину и заставим его бросить бок — задача выполнена.
— И последнее. Отходим по условию. Условие такое: если через полчаса после входа мы не стоим на втором повороте — отходим все, и отходим по счёту, а не бегом. Условие повторить старшим вслух.
Ковтун повторил задачу своим, простым языком, и вышло точнее.
Первая, под Ковтуном, — сорок человек: входит первым проходом, идёт вправо, снимает нишу с машиной и держит поворот.
Вторая, под Туровым, — сорок: входит вторым, идёт влево, забивает ход, ведущий к немцу в тыл, и держит его.
Третья, под Ветлугиным, — двадцать: подноска. Ящики, вода, маты.
Резерва у меня не было вовсе, и это стояло третьим в моём вчерашнем расчёте, и никуда не делось.
Гранаты считал Ветлугин, и считал он их вслух, при мне, дважды.
Я записал оба и подумал, что у меня набирается длинный список людей, которые дают мне что-то не по приказу.
С водой было хуже, чем с гранатами.
Питьевой оставалось по две кружки на человека в сутки, а для кожухов — по ведру на каждую машину. Я велел воду, назначенную для чая, тоже держать у машин и объявил это сам, чтобы не объявляли ротные.