— Второй — только по моей ракете. Не по звуку. Не по крику. По ракете.
— А ежели ракету не увижу?
— Тогда не стреляйте вовсе. Мне лучше остаться без ваших шести снарядов, чем получить их себе в спину.
Он записал это в книжку слово в слово — ровно то, что я сказал, а не то, что понял. Я стоял над ним и следил за карандашом.
Молчанова прислали с прежнего участка к вечеру, с двумя телефонистами и второй катушкой. В бумаге Шабанова стояло: «для устройства передовой связи на время действия». Номеров ему не дали — три номера оставались за молодым подпоручиком, — зато провод был его и спрос за провод тоже.
— Где пойдёте? — спросил я.
— С головными, господин капитан. Иначе провод придёт после донесения.
Потом я пошёл в ход и стал ждать.
Восемьдесят человек стояли в ходе по одному, лицом к горловине, и ход был залит водой по колено, и вода была холодная, и стоять в ней предстояло ещё не меньше четверти часа. Люди стояли молча. Кто-то один в середине хрустел сахаром, и на него зашикали, и он перестал.
Ветлугин со своими стоял отдельно, у ниши, и в двадцатый раз проверял, тем ли концом уложены маты.
Туров тем временем считал ракеты.
Германец пускал их с бугра всю ночь и пускал по порядку: две подряд, потом перерыв, потом одну, потом долгий перерыв. Туров засекал по часам с девяти и к одиннадцати вывел, что долгий перерыв держится от семи до девяти минут и что после одиночной ракеты он смотрит хуже.
— Это не наблюдатель ленится, — заключил он. — Это у него ракет мало. Неужели заканчиваются.
— Стало быть, идти после одиночной.
— После одиночной, — согласился Туров. — Только вы имейте в виду, господин капитан. Это не закон. Это привычка.
Германскую машину против первого прохода в темноте видно не было. Днём она стояла открыто, за мешками, и днём я запомнил это место так, как запоминают дом, в котором придётся жить.
Ночью она заговорила.
Она ударила коротко, потом длинно, потом опять коротко, и била она вниз, в низину, в то самое место, где лежала верёвка. Вслед за ней поднялась ракета, и стало видно проволоку, и мокрые колья, и белую воду в воронках, и над всем этим — редкий пар, который поднимался от земли, потому что земля была теплее воздуха.
— Пошли, — бросил я Турову.
И люди потекли вторым проходом.
Молчанов шёл с первым десятком. Катушка висела у него на ремне под левой рукой; провод он выпускал правой, не оборачиваясь, и двое телефонистов принимали его сзади.
Второй проход был за бугром, и бугор закрывал его от германского наблюдателя, но не закрывал от звука. Оттого и шли не бегом. Шли шагом, по одному, с разрывом в четыре шага, и первые двадцать прошли, покуда германская машина работала по низине, и следующие двадцать — покуда она молчала и перезаряжалась, и это молчание длилось не три минуты, а меньше: второй номер у него был хороший.
Я прошёл следом. За проволокой оказалось не так, как я представлял себе днём по схеме. Днём я думал, что первое, что я увижу, — это бруствер. Первое, что я увидел, была нога. Германец лежал ничком поперёк подхода, и был он не наш убитый и не их, а просто убитый прошлой недели, которого не вынесли ни те, ни другие, потому что за ним нельзя было выйти. Через него перешагивали молча, и я перешагнул тоже, и запомнил зачем-то, что сапог у него подбит квадратными гвоздями.
До бруствера оставалось сорок шагов, когда германская машина перенесла огонь.
Она перенесла его не на нас. Она перенесла его правее, вниз, вдоль своей же проволоки, и била теперь короткими, и била в одно место.
Значило это одно: четверо ещё живы и ещё шевелятся.
Бруствер мы взяли гранатами.
Первым бросил Ковтун. Бросил не в окоп, а на бруствер, чтобы разрыв поднял землю и на секунду ослепил. Секунды хватило.
Дальше пошло то, чему нельзя научить на выложенной кольями схеме.
В окопе было темно. В окопе было тесно. В окопе было по щиколотку воды, и вода звенела.
Германец в переднем окопе был. Их было немного — человек двенадцать на всю трёхсотшаговую нитку: ночью в передовом окопе держат мало. Но эти двенадцать были не сонные.
Первый траверс взяли за минуту. Двое наших легли там же.
Первого я видел. Он сел у стенки.
Второго я не видел. Мне сказали утром.
За траверсом была ступень. На ступени стоял германец без шинели. Он бросил и не попал. Ему не дали бросить второй раз.
Дальше ход раздваивался. Влево — узкий. Вправо — широкий, с досками.
Ковтун пошёл вправо. Я пошёл за ним.
Второй траверс держали дольше. Из-за угла бросали. Мы бросали в ответ.
Гранаты кончались быстрее счёта.
По семи на человека — это на восемь минут боя. Не больше.