Ветлугин догадался сам. Посыльного он дожидаться не захотел. Он погнал первую партию подноски через двадцать минут после входа, а не через сорок, как было условлено.
Этим он спас дело.
В окопе стоял пар. Люди дышали, и от людей шёл пар, и в свете разрывов он был белый.
Пахло не порохом. Пахло глиной и сырой шинелью.
Убитых не убирали. Их перешагивали. На них становились ногой, когда лезли на ступень.
Один наш кричал долго. Кричал он не от боли. Он звал по имени, и имя было незнакомое, и никто не отозвался.
Кто-то закричал по-русски. Кто-то закричал по-немецки. Слова были разные, а звук один.
Ход поворачивал каждые двенадцать шагов. Каждый поворот стоил гранаты. Иногда двух.
Я потерял Турова.
Не убитым. Просто потерял: он ушёл влево со своими, ход повернул, и между нами встал траверс, и с этой минуты я его не видел и не слышал.
Потом я потерял и Ковтуна.
В реляции пишут: «части заняли передовую линию противника». В окопе никто ничего не занимает. В окопе восемьдесят человек в темноте распадаются на кучки по три и по пять, и каждая кучка воюет свою войну в двадцати шагах от соседней и ничего о ней не знает.
Германец бросал хорошо. Он бросал из-за траверса, не показываясь, по счёту, и три раза попал в наших.
Тогда с ним сделали то, чего я не приказывал.
Двое влезли на бруствер снаружи, легли на мокрую глину и поползли по-над окопом, поверху, в темноте, вдоль. Свесились и бросили сверху.
Один из них был убит через минуту, когда слезал обратно.
Ниша с машиной была за поворотом вправо, и брать её в лоб по ходу было нельзя: ход от поворота до ниши шёл прямой, шагов в двенадцать, и эти двенадцать шагов были её.
Ковтун взял её через землю.
Он вывел группу наружу, за бруствер, и провёл их полукругом по нейтральной, по той стороне, откуда германец не смотрел: оттуда была его же проволока и его же тыл. Они вышли к нише сзади и сверху.
Он выбрал не из лучших. Он выбрал самых лёгких.
По мокрой глине поверху тяжёлый идёт с шумом. Лёгкий идёт тихо.
Идти пришлось на локтях. Винтовки они оставили внизу. Взяли гранаты и ножи.
Двоих потеряли по дороге, и потеряли глупо: под ними осел край воронки, и оба съехали вниз, в воду, и вылезти уже не успели.
Дальше он сделал то, чего я бы не сделал.
Бросать сразу он не спешил. Он полежал.
Полежал он минуты полторы, слушая. В нише говорили. Говорили двое. Говорили спокойно.
Из этого он вывел, что третьего там нет.
Первую гранату он опустил в щель. Не бросил — опустил, рукой, сверху вниз, как опускают ведро в колодец.
Вторую бросил уже в открытое.
Потом они спрыгнули внутрь. Внутри были не двое. Внутри был ещё подносчик, спавший на ящиках.
Его взяли живым.
Машина замолчала.
Туров тем временем делал своё.
Ход, ведущий от переднего окопа в германский тыл, он не брал и не держал. Он его забил.
Забил тем, что нашёл.
Два мата. Три мешка с землёй. Дверь от блиндажа, снятая с петель. Сверху — ком колючей проволоки, который сапёры притащили на палке: руками её не носят.
На всё ушло пару минут.
Потом он положил перед завалом двух человек с гранатами.
— Это теперь самое главное место на позиции, — сказал он им.
Они поняли. Оба остались там до утра.
Германец пробовал завал трижды. Трижды отходил.
В третий раз он бросил через завал зажжённый пакет пакли. Хотел выкурить.
Пакля упала в воду и погасла.
Германскую машину не увезли.
Её развернули.
Развернуть её взялся Зотов.
В нишу он влез, переступив через то, что там лежало, и не глядя под ноги.
— Ну здравствуй, — сказал он машине, вынимая изо рта соломинку. — Она с норовом, но с понятием.
Развернул он её поперёк позиции. Не к нам — вдоль германского окопа.
Под передние ноги салазок подложил доску: станок и без того был низкий.
Лент было две. Он извёл первую и остановился сам, без приказа.
— Вторая на утро, — объяснил он. — Утром они полезут.
Я пустил ракету.
Молодой подпоручик её увидел. Шесть снарядов легли по второй линии против стыка — туда, откуда к нам могли выйти.
Легли они хорошо. Он не соврал ни на сажень.
Молчанов добрался до взятого блиндажа, нашёл там германский аппарат с перерезанным от противника проводом и положил рядом конец своего. К свету передовая линия работала; чужая оставалась немой.
С этой минуты фланкирующий огонь по выступу кончился.
Он не ослаб и не переместился. Он кончился.
К рассвету у нас было триста шагов германского переднего окопа, узел ходов сообщения с двумя нишами, один пулемёт — взят с двумя лентами, к свету осталась одна, — три ящика гранат, блиндаж с телефонным аппаратом, у которого провод был перерезан не нами, и пленные.