Больше мы не взяли ничего, и брать больше я запретил.
Взять можно было ещё: за узлом ход поднимался к бугру, и на бугре было тихо. Ковтун, у которого к тому времени распухла половина лица, спросил, не пойти ли туда. Я сказал — нет.
Бугор мы не брали: удержать его было нечем.
Мы взяли ровно столько, сколько можно было превратить в свой окоп до света. Ночь на это и ушла: разворачивали бруствер, ставили ступени с той стороны, копали два новых траверса поперёк — на случай, если германец пойдёт по своему же ходу обратно.
Работали все, кто стоял на ногах, и работали до света, и последние полчаса — уже видя друг друга в лицо.
Бруствер разворачивали лопатами и руками. Германские мешки с песком перекладывали с той стороны на эту. Мешков не хватило, и в дело пошли шинели убитых, набитые глиной, — своих и чужих без разбора, и никто на это ничего не сказал.
Ступени резали заново: германская ступень была сделана под их стрелка, глядящего к нам, а нам предстояло глядеть в другую сторону.
Два новых траверса поперёк ставили там, где ход шёл от узла к бугру. Ставили с крепью, из германских же досок, снятых с настила.
Сапёрный унтер обошёл всё это перед светом и сказал одно:
— К полудню поплывёт.
— Отчего?
— Оттого что бруствер мы срыли, а стока ей теперь нет вовсе: позади низина, впереди ихний сухой скат. Вся вода останется у нас в ходах, — он подумал и прибавил: — Что, впрочем, и им не подарок. По такой воде они к нам тоже бегом не побегут.
Счёт подали утром.
Убито семнадцать. Ранено двадцать шесть, из них двенадцать таких, что днём не вынести.
Германских убитых я в счёт не поставил.
Их лежало в окопе много, и посчитать их было можно, и Ветлугин уже начал считать, и я его остановил. Не из брезгливости. Из арифметики: часть этих убитых была не нашей работы, а лежала тут с восьмого числа, и разобрать одних от других в темноте не мог никто, а к полудню разбирать стало бы уже поздно. В донесении я написал: «противник потерял значительно, точного счёта не имею».
За такую строку в штабе не хвалят. Зато её не приходится потом отзывать.
Из четверых, что шли первым проходом, назад пришёл один.
Двое остались в низине сразу: рядовой Хвостов и рядовой Кузьмин, оба из сотниковских, оба убиты первой же длинной очередью, оба — в первую минуту.
Наливайко жил ещё двадцать минут.
Он лежал в воронке, и он был жив и цел, и, если бы он остался лежать, он остался бы жив и дальше. Но германец, потеряв движение, перенёс бы огонь. И Наливайко приподнялся на локте и подвинулся.
Его срезали следующим.
Уцелевший рассказал это так коротко и так спокойно, что я велел ему повторить, и он повторил слово в слово.
— Он ещё сказал перед тем, — прибавил он. — Сказал: «Гляди, землячок, вот теперь он на меня смотрит».
Кожину я сказал числа сразу.
Я пришёл в нишу, где он сидел с пленными, и сказал их прежде, чем сел, и прежде, чем снял портупею, и он выслушал и переспросил только одно — сколько из двадцати шести таких, что до ночи не дотянут.
— Четверо.
— Тогда я пойду к ним, — сказал он и встал, прихрамывая. — Немцев я допрошу после, они никуда не денутся. А эти четверо до после не доживут.
Раненые которых нельзя было вынести днём, лежали в двух нишах и в блиндаже с перерезанным проводом.
Ниши были германские, узкие, вырытые под одного, и в каждой лежало по трое.
Воды у нас на них не было. Была та, что стояла в ходе, — глиняная, со сладковатым запахом. Кожин велел процеживать её через свою рубаху и кипятить над двумя свечами в жестянке, и это заняло у него полдня, и вышло полтора котелка.
Кожин допросил их сам, без меня, и вышло у него не хуже, чем вышло бы у меня, и, пожалуй, лучше: он спрашивал не то, что нужно знать, а то, о чём человек не думает, будто это тайна. Так он узнал, что переднюю линию у них держит рота, отведённая из-под Постав на отдых, и что отдых кончился четвёртого дня, и что за второй линией у них стоит батарея, которая стреляет по низине по сигналу с бугра, и сигнал этот — две зелёные ракеты.
Про батарею я переспросил дважды.
Не оттого, что не поверил, а оттого, что от этого зависело, чем мы будем жить дальше. Батарея, которая стреляет по низине не сама, а по сигналу с бугра, — это не батарея. Это бугор.
— Он их сам не видит, — ответил Кожин. — Он бьёт по карте.
— Стало быть, покуда у него на бугре сидит человек с ракетами, мы носим воду под огнём. А ежели человека убрать?
— Тогда он будет бить всё равно, но по времени, а не по нужде, — Кожин помолчал. — А по времени мы подстроимся.
Вторая германская линия была цела.