Она была цела вся, и утром я в первый раз увидел её как следует: она шла в четырёхстах шагах за первой, по сухому, и была она не чета первой — с бетонными козырьками над двумя пулемётными гнёздами, что на этом фронте попадалось редко и всегда означало одно: место, которое хотят держать долго.
В семь часов оттуда пристрелялись.
Стреляли не по нам. Стреляли, с большими промежутками, по низине, по которой единственно можно было донести до нас воду, патроны и гранаты и вынести раненых.
Я стоял на новом бруствере и смотрел на это, и рядом стоял Ковтун с распухшей щекой, и мы оба понимали, что сейчас видим.
Мы видели работу человека с картой и со временем: он записывал себе в книжку одну цифру.
— Он теперь эту низину знает на память, — сказал Ковтун.
— Знает.
— И воду нам по ней носить.
— И воду носить. И раненых нести.
Ковтун помолчал и сплюнул розовым.
— Стало быть, ваше благородие, мы взяли ихний окоп, — сказал он, — а в мешке-то сидим мы.
Отвечать на это было нечего, потому что это была правда. Вперёд мы не продвинулись. Мы расширили выступ слева и отняли у германца окоп, из которого он простреливал нас вдоль.
К девяти часам я отправил Сотникову три строки: передний окоп и узел взяты, фланговый огонь по выступу прекращён, держусь; прошу к ночи двести гранат и людей на смену раненым.
Через час пришёл ответ, и в ответе стояло не то, чего я ждал.
Сотников писал, что гранаты будут и люди будут, а ниже, отдельной строкой, было приписано его рукой, торопливо и без всякого чина: «Соседей справа с рассвета отводят на исходное. Приказ по корпусу. Мне велено выступ держать».
Я прочёл это дважды.
Потом посмотрел вправо, вдоль нашей линии, туда, где всё утро стояла жидкая, но своя стрельба.
Стрельбы там больше не было.
К вечеру мы останемся единственным местом на этом фронте, которое стои́т впереди своей линии.
Глава 11
Волны
Я послал людей вправо старым ходом — пройти по нашей линии до оставленной позиции и вернуться.
Они вернулись меньше чем через час и принесли три вещи: обрывок германской телефонной проволоки, стреляную гильзу от нашей винтовки и сапёрную лопату без черенка.
Больше рассказывать было нечего, и они не рассказывали. Соломы в оставленной второпях землянке не оставляют — её выносят и жгут или уносят с собой; котелок забыл кто-то один, а не рота. Сосед ушёл не бегом. Он ушёл по приказу, аккуратно, вынес людей и снял всё, что можно снять.
— И правильно ушёл, — сказал я вслух, чтоб это было сказано при людях. — На его месте я бы просился ещё третьего дня.
Ковтун поглядел на солому и ничего не ответил.
Потом я вынул книжку и записал несколько строк — не для донесения, а чтобы самому видеть, чем располагаю.
Людей — меньше сотни. Одна лента к машине и немного россыпи. Гранат — по несколько на человека. Носилок мало. Воды — полтора котелка на всех лежачих.
Кроме того, была германская ракетница с горстью патронов; два патрона — зелёные.
Обход я делал не так, как делал прежде.
Обход занял больше часа. Вернулся я к своим уже при свете.
У поворота к завалу я спросил это у сапёрного унтера — того самого, что строил мост через Оку, — и обнаружил, что не знаю его фамилии, а третьи сутки спрашиваю у него совета прежде, чем решить.
— Мозжухин, ваше благородие. А после меня Сычёв, он у меня второй, он и мост знает.
Артиллерийского подпоручика звали Кудрявцев. Это я тоже узнал только теперь.
Проволока у нас была разбита в нескольких местах и кое-как связана. Ночью её рвали снова и снова чинили.
Молчанов сидел в захваченном блиндаже у конца своей линии. За ночь он довёл её вслед за нами и теперь отвечал только за то, чтобы голос дошёл до Кудрявцева; поправки и номера оставались не его.
— Подпоручик, вам за ночь что-нибудь прибавили?
— Ничего не прибавили, господин капитан. Три номера. По второму — по вашей ракете. — Он помолчал и сказал своё: — Я бы четвёртым низину поставил. Только её надо через дивизию заявлять, а дивизия скоро не ответит.
Вода пришла раньше немца.
К одиннадцати часам стрелковая ступень, которую мы вырезали ночью заново под своего стрелка, ушла под воду целиком, и стоять на ней стало нельзя. Стрелять пришлось с колена, по грудь в жиже, положив локти на затопленный бруствер. Гранату класть было некуда: её держали за пазухой или на доске, которая плавала вдоль стенки и уходила, если её не придержать ногой.
Перед полуднем он ударил.
Налёт был короткий, но тяжёлый. Били по гребню, по ложбине и по тому месту, где прежде стояли наши кухни.
Она и пошла.
Пехота пошла следом двумя кучками, примерно в роту.