Все три машины смотрели не туда. Трофейная — вдоль германского окопа. Обе наши — вперёд.
Первым его увидел не наблюдатель. Первым его услышал Сычёв, второй у Мозжухина.
Он услышал плеск.
Плеск на этой войне слышно раньше, чем видно человека. По воде не пройдёшь тихо. Немец знал это и шёл всё равно. Другого часа у него не было.
— Слева, — сказал Сычёв. — Внизу. Много.
Я поднялся на ступень и ничего не увидел.
С воды вставал пар. Земля была теплее воздуха, и над низиной стояло молоко, и в этом молоке фигуры делались видны в сорока шагах и не раньше.
Кудрявцев запросил огня по низине и получил отказ от своей же дивизии.
Отказ был не злой. Он был бумажный.
Расход снарядов на день боя ограничен предписанием. Низина в трёх записанных номерах не значилась. Заявку он подал днём, и она где-то шла.
— Господин капитан, они спрашивают, по какому номеру.
— Скажите: по низине.
— Такого номера нет.
Такого номера не было.
— Господин капитан, они не дадут.
— Знаю.
Тогда я взял чужое.
Патронов оставалось мало. Два зелёных были при мне.
Их батарея за второй линией низины не видела. Она била по ней по карте, а сигнал ей давали с бугра. Две зелёные ракеты подряд — и она клала на низину всё, что ей отпущено.
Я знал, что в низине в эту минуту наши.
Верёвка с узлами дёрнулась часто: это шла партия Ветлугина с ящиками.
Я поднял ракетницу.
Она била туго и не так, как наша: спуск шёл длиннее, и отдача пошла в кисть. Зелёное встало над низиной и легло на воду, и вода от него стала белая.
Ракетница была однозарядная. Я переломил её, выбил стреляную гильзу о ладонь и вложил второй зелёный. На это ушло несколько секунд, которых хватило, чтобы германцы опомнились.
Вложил и выстрелил.
Он ответил почти сразу.
Германская батарея работала по низине больше сорока выстрелов. Кудрявцев считал их и заносил в книжку.
В низине были несколько наших и около полусотни его.
Ефрейтор Тарасюк и двое подносчиков, шедших за ним, убиты этим огнём. Ящик, который нёс Тарасюк, нашли утром в воде целым.
Германских я не считал. Их было столько, что назавтра их тела перед бруствером мешали смотреть, и кому-то из наших предстояло лезть за проволоку и разгребать. Те, кто успел дойти до старой сапы у горловины, оказались отрезаны своим же огнём.
Они вышли в темноте.
Из воды вышла небольшая группа; среди них был раненый офицер.
Пленных привели в блиндаж, где сидел Кожин с лежачими, а не ко мне, и вышло это само собой.
Германский офицер стоял, придерживая правую руку левой, и разглядывал темноту блиндажа, в которой лежали и дышали люди, и видно было, что он не понимает, кто здесь кто и к кому его привели.
Кожин достал жестянку и налил ему в крышку от котелка той самой воды, которую полдня цедил через собственную рубаху и кипятил над двумя свечами, и сделал он это не из милосердия, а из расчёта: ему сейчас было спрашивать, а сухим ртом человек говорит скупо.
— Пейте.
Германец выпил, поблагодарил и спросил ровно то, что спрашивает человек, которому самому предстоит писать донесение и заполнять в нём графу.
Он спросил, кто на этом участке командует и в какой части этот командующий служил прежде — не в сибирских ли стрелках.
Ему не ответили.
Я стоял в трёх шагах, держа в руке счёт, который принёс мне Ветлугин, и слышал вопрос от первого слова до последнего, и не обернулся. В счёте у Ветлугина не сходились гранаты, и это было важнее.
Люди Сотникова пришли перед полуднем — около трёх десятков — и принесли меньше половины обещанных гранат.
Остальное осталось в низине, а вместе с остальным осталась там и жестянка с запалами, которую несли отдельно, как её и положено носить, и которую уронили в воду при второй серии.
Русская граната лежит в ящике без запала и со спущенным ударником; запалы возят особо и вставляют перед делом. Из тех запалов, что донесли, годной была едва половина: остальные разбухли и не входили.
Ящики были. Гранат не было.
Вместе с людьми Сотникова пришёл подпоручик из соседнего полка. Он был мокрый до пояса, злой и очень усталый, и говорить с ним было не о чем, а он всё-таки сказал, стоя у входа в ход и не заходя внутрь:
— Вам дали роту, сапёров, две машины и право требовать огня по вызову. Мы шли, как велено.
Я не стал ни возражать ему, ни объяснять, потому что возразить на это было нечем и объяснять тут было нечего: он говорил правду, и правда эта была не в мою пользу, а лежала ровно посередине между тем, что нам обоим приказали.
Ночь после этого была работой, и работы было больше, чем в иную атаку.
Ковтун с четырьмя людьми крючьями и лямками сваливал с бруствера германских убитых: тела в пятнадцати шагах перед бруствером закрывают поле и дают следующей волне укрытие, за которым можно лежать и накапливаться.