Он изложил дело коротко, в нескольких абзацах.
Первым — отчислить от должности командира сводного батальона.
Вторым — назначить начальником особой команды для опытной разработки способов атаки укреплённой позиции, с правами командира отдельной части.
Третьим — отправить в распоряжение штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта.
Я прочёл лист дважды и на второй раз искал уже не то, что в нём есть.
Я искал то, чего в нём нет. Несколько дней назад этот участок считали спокойным, но в этом листе такой формулы не было.
Он повторил вопрос, будто первого ответа не услышал.
— Расписались?
— Ещё нет.
— Так расписывайтесь, капитан. У меня в двенадцать увозят стол.
Я расписался, и он спрятал лист обратно в папку, и вынул оттуда другой — выписку, которую и отдал.
— Оригинал пойдёт по команде. Вам — это. И литер. Явиться к пятнадцатому.
— Пятнадцатое — это с дорогой?
— Пятнадцатое — это пятнадцатое. Дорога ваша забота.
Запаса должно было хватить на несколько дней.
— Что даёт мне третий параграф на деле? — спросил я. — Кроме дороги.
Шабанов на секунду задумался, соображая, много ли времени у него на объяснение, и решил, что нисколько.
— Печать. Своё хозяйство. Требования подавать прямо, минуя полк. Аттестации и представления на своих людей подписывать самому. — Он помолчал. — Чина не даёт. Вы капитан и останетесь капитаном, старшинство ноябрьское.
— Я не спрашивал про чин.
— Все спрашивают. Даже те, кто не спрашивал.
Про представления он сказал в дверях, уже отвернувшись, и сказал тем тоном, каким сообщают о деле, вышедшем из рук.
Листы отправили недавно и ответа ещё не получили. В двух графах стояли разные числа, и оба назывались наличным составом. Фамилия рядом была написана верно. Ту, другую, писарь выдумал только для рубежа.
— Не смотрите так на журнал, — сказал Шабанов. — Пойдёт отсюда, а служить будете там. Бумага дороги не любит.
До полудня я успел обойти всё, что следовало увидеть.
Германец на соседнем направлении второй день ходит на участки, оставленные нами в марте, и берёт их обратно поодиночке, малыми силами и без спешки.
Оттуда, откуда мы ушли, он выходит и занимает.
Оттуда, откуда мы не ушли, он ушёл сам.
К полку я вернулся в сумерки, и Сотников вышел ко мне сам, застёгиваясь на ходу, потому что спал он в это время суток, а не ночью, как все прочие.
Я показал ему лист.
Документ занимал целый лист и объяснял то, что на месте было видно сразу.
— Особая команда, — сказал он. — Штата у неё, разумеется, нет.
— Нет.
— Стало быть, вам будут давать по мере возможности.
— В бумаге этого не написано.
Он посмотрел на меня, и в лице у него шевельнулось что-то похожее на интерес, чего я за эти дни не видел ни разу.
— Тогда это первая бумага за войну, в которой я такого не читал.
Ковтуна я нашёл у кухни; половина лица у него сошла, и говорил он теперь почти чисто. Фельдшеру он, как я и полагал, не показался.
— Оставаться вам тут, — сказал я. — До распоряжения.
— До какого, ваше благородие?
— До моего. Когда у меня будет, чем вас затребовать, я вас затребую.
Он подумал над этим дольше, чем такая простая вещь того стоила, и ответил не про себя, а про дело, как отвечал всегда.
— Земля везде разная, — сказал он. — Я тутошнюю выучил, а там сызнова. Вы это в бумаге-то отметьте, а то запишут в стрелки́, и буду я стрелять, чего сроду не умел.
Я записал в книжку: шахтёр, крепление.
Второй столбец начинался заново, и начинался он с человека, которого мне ещё предстояло выпрашивать.
Дорога на юг, к прежней полосе, заняла двое суток вместо одних. Она теперь шла далеко в сторону, обходя разбитый мост.
Батальон я сдавал тридцатого марта, и сдавал его с полудня до темноты, но людей недоставало почти четверти.
Дёгтев подошёл ко мне в пятом часу, когда мы считали лопаты, и подошёл не прощаться.
Он подал мне промер: сколько воды прибыло за неделю на нашей прежней полосе, сколько досок ушло на настил, сколько осталось. Глядел он при этом в переносицу, как глядел всегда, и докладывал человеку, который ему уже полдня как не начальник.
Я записал промер в книжку, хотя записывать его мне было решительно некуда.
— Табличку не отдам, — сказал он под конец. — Она у меня одна и при воде нужна.
— Не отдавайте.
Сорока за весь день сказал одну фразу, и сказал её у котлов.
— Хитро выходит, ваше благородие: котёл сдаём, а хлебать из него будем те же самые.
Ерошка был при лошадях.
Он был при них всё то время, что мы их считали, и работал так, что его нельзя было не увидеть: подводил, придерживал, обходил кругом. Ко мне он не подошёл ни разу и ни разу не оказался ко мне лицом.