Я его не окликнул.
В графе «сдал» против конской ведомости стоял его почерк — крупный, с нажимом, с завитком на «Е», — и это было всё, что он мне сказал за этот день.
Ольшанский расписался в последней описи уже при фонаре и, не поднимая головы, сказал:
— Я это вам говорил в январе и повторил в феврале. Повторять больше не стану.
Он закрыл опись и придавил её ладонью.
— Полосу я приму.
Наутро мы занялись бумагами на людей.
Их было две стопки, и лежали они отдельно, потому что дела за ними стояли разные и сроки разные.
Он служил давно и помнил ещё довоенные порядки.
В наградном листе перечислялось всё: вернулся ли человек, стрелял ли и выполнил ли задачу.
Вторая стопка была за нарочское, и она была свежая.
Первым сверху лежал Туров.
Ответ был короткий.
Писарь сказал, что за такое дают редко: нет ни атаки, ни рукопашной, ни знамени.
— Знамени нет, — согласился я. — Есть двое суток, которые мы простояли по его счёту.
Писарь пожал плечами и переписал как было.
Дальше шли нижние чины: Зотов, Лыков, Ковтун, Гнездилов, Мозжухин, Сычёв — крестами, по номерам, и номера ставились не по подвигу, а по порядку внесения в список, и первым по этому порядку выходил человек, который в деле был не первым.
Один лист вернули за неполнотой.
Лист был на Наливайку. Посмертный.
В графе «кому выдать» полагался адрес семьи, а адреса не было. Был уезд и была волость, а деревни не было: я знал её на слух и не знал, как она пишется.
Искали по книге эвакуированных. Не нашли.
Нашли в другой — в полковой, куда его вписывали в четырнадцатом году. Волость сходилась. Деревня писалась не так, как я слышал.
Писарь вписал по книге.
В нём недоставало второго свидетельства. Первое было моё. Второе должен был дать офицер, видевший дело.
Уцелевший стоял близко и не слышал первых слов.
— Второго свидетеля нет, — сказал писарь.
— И не будет.
— Тогда либо снимать лист, либо вы подписываете один. Как очевидец и как начальник. — Он поднял на меня глаза. — Вы понимаете, что спросят с вас?
— Понимаю.
Я подписал один.
Вскоре принесли ещё одну бумагу.
Рядом Туров давал свидетельство по чужому листу, за Гнездилова, и писарь тут же заверял, что подпись его собственноручна: рука перевязана, писано левой. Буквы валились вправо. Ставил он подпись долго, и я стоял рядом и не помогал.
Список я читал Ольшанскому вслух.
Проверка остановилась на одной фамилии.
Своё имя стояло сверху на отдельном листе, и его я прошёл глазами.
Разница между тем, как читают своё, и тем, как читают чужое, есть, и она была видна нам обоим, и никто её не назвал.
Михеев принёс книжку сам.
— Список ремёсел, ваше благородие. Показать — покажу.
— А отдать?
— Не отдам. Он у меня в одном экземпляре, а с батальоном останется батальонное.
Он был прав, и он был единственным человеком в этом расположении, кто имел право сказать мне «нет», и он им воспользовался ровно один раз за всю войну — теперь.
Я переписал из книжки своей рукой, стоя, те фамилии, против которых он не возразил.
Свиридов зашёл проститься и остался ровно на две вещи.
Батарея не поедет — во всяком случае, не с ним и не теперь.
И вторая, короче первой:
— Ремез прошения так и не подал. Сидит в парке. Виноватым его не назначили.
Я вспомнил, как этот человек с двадцатью годами беспорочной службы промокал чернила и боялся, что назначат его, и понял, что худшего с ним и нельзя было сделать.
Требование по ремёслам я составил в тот же вечер и составил напрасно.
Оно было написано верно: столько-то шахтёров и крепильщиков, столько-то кузнецов и слесарей, столько-то охотников и лесных. Против первой строки стояла фамилия Ковтуна.
Подать его было некуда.
Без штата у команды не было и некомплекта, а без некомплекта — права требовать людей.
Я сложил лист вчетверо и убрал за обшлаг, и он пролежал там всю дорогу.
Уезжал я первого числа, затемно.
Провожать никто не выходил: не полагается и не заведено. Батальон спал. Часовой у околицы остановил подводу и спросил бумагу.
Я подал. Он посветил фонарём, прочёл по складам, вернул и посторонился.
До узловой добрались второго апреля и сутки простояли у водокачки. Вода дошла до балласта, санитарные летучки шли вне очереди. Я ехал не в полагавшемся классном вагоне, а в теплушке с людьми; Зотов спал, Лыков на остановках проверял буксы.
Полевая почта догнала меня третьего апреля утром, на путях, пачкой в шнурке.
В пачке был печатный циркуляр: испытание формы, которую я писал в декабре, продлено ещё на полгода и разрешено на два направления сверх прежнего. В напечатанной графе стояла фамилия человека, придумавшего графу, — Хлопова, — и я сам два месяца назад настоял, чтобы стояла именно она.