Моего имени в циркуляре не было нигде.
Я прочёл его дважды, оба раза стоя, и убрал.
В той же пачке было её письмо — из госпиталя, в полстраницы.
Жива, там же. Их снимают с места, куда — не сказано, да и не скажут. Раненых с северного направления привезли много, и она их видела. Последней строкой, стояло, что людей ей теперь дают меньше, а раненых — больше, и что пишет она это не для жалобы, а потому, что я всегда спрашиваю.
Он ответил коротко и больше к этому не возвращался.
Жив. Перевожусь на другой фронт. И — то единственное, ради чего письмо вообще имело смысл писать: новый адрес полевой почты, чтобы строка дошла.
Адрес я вывел разборчиво, печатными буквами, потому что скоропись меня уже один раз подвела. Письмо ушло с той же почтой.
Руднев приехал на станцию в тот же день, к отходу, и вышел ко мне не в помещение, а прямо к составу — в шинели, без папки, и стоял на шпалах, и в помещение не пошёл.
Он не поздравлял.
Он спросил, всё ли получено, и, услышав, что всё, спросил второе — подано ли требование.
— Составлено. Подать некуда: штата нет.
— Знаю. — Он посмотрел вдоль состава, туда, где Зотов заводил в теплушку последнее наше имущество. — Тех слов, что я сказал вам в марте, в этой бумаге нет. Заметили?
— Заметил.
— Хорошо, что заметили сами. Объяснять пришлось бы дольше.
Он повернулся ко мне.
— Штат вам будет. Не по мере возможности — по расписанию. Требование ваше подадите там и по нему получите.
Больше он ничего не прибавил, и второго раза он никогда не обещал.
Он ушёл к автомобилю, не оборачиваясь.
Состав тронулся в седьмом часу.
Лязг сцепки прокатился от паровоза к хвосту одной длинной волной, и по этой волне было слышно, какой он длины.
Шли медленно. По всему перегону стояли предупреждения.
Зотов спал. Лыков сидел в дверях, свесив ноги, и смотрел на воду.
За открытой дверью теплушки пошли назад вешки, воткнутые в воду по обе стороны насыпи.
Глава 14
Дают все
Первое, что переменилось, — звук под ногой.
Сапог не чавкнул, а издал глухой стук.
Мы приехали пятнадцатого апреля, в срок и без запаса. Всю весну здесь что-нибудь строили, переносили или начинали заново, и во дворе канцелярии лежали ошкуренные жерди, которых никто не сторожил.
Табличка у входа была на трёх языках и осталась от прежнего хозяина: её не сняли, а прибили ниже вторую, писанную от руки.
Канцелярия корпусного тыла помещалась в доме с земляным полом и работала во дворе, под навесом, потому что в доме было жарко.
Никто не спросил, кто я такой.
Я привык, что всякое прибытие начинается с недоверия: кто, откуда, по какой бумаге, и почему вас никто не ждал. Здесь меня ждали по расписанию, составленному людьми, которых я в глаза не видел и которые не видели меня.
Спросили фамилию, посмотрели в книгу, нашли и выложили передо мной два предмета.
Первым была печатная табличка утверждённого расписания, в две колонки, где против каждой строки стояла должность, а против должности — число.
Я читал её стоя, и читал долго.
Расписание делило сутки на смены: работа, подноска, отдых и проверка. По полному расписанию полагалось двести пятьдесят человек.
Я прочёл табличку ещё раз, сверху вниз, и на второй раз считал уже не людей, а то, чего в этих строках нет: ни оговорки о том, что перечисленное отпускается по возможности, ни слова о том, что оно даётся временно и до миновения надобности, ни отсылки к чьему-либо усмотрению.
Против этих двухсот пятидесяти налицо было четверо, считая меня.
Вторым предметом была печать: медный кружок на деревянной ручке, в холстине, и при нём палочка сургуча. Чиновник по расписанию подвинул её ко мне и сказал единственное, что сказал за всё утро:
— Распишитесь в получении. Она у вас одна.
Некомплект.
Некомплект считают от штата. Покуда штата нет, нет и некомплекта, а стало быть, нечего и требовать: всё, что ты получаешь, ты получаешь милостью, а всё, чего не получил, ты просто не выпросил. Теперь между двумя колонками стояла разница, и разницу эту надлежало восполнять законным порядком.
Требование на людей принимали не здесь, а в землянке за огородами, у писаря учётного отделения. Землянку эту устроили давно и с тех пор переделывали не раз: накат лежал в три ряда, а лестница была вырезана в глине и обшита доской.
Я вынул требование, разгладил ладонью по столу — оно слежалось вчетверо и не хотело расправляться— и подал в графу.