Городком распоряжался корпус, а на месте — заведующий занятиями, штабс-капитан из ополченцев, немолодой, вежливый, с меткой писаря: чернильным пятном на среднем пальце. Он выслушал меня стоя.
— Часы разобраны до конца мая. Все.
— Мне нужны ночные.
— Ночные отданы работам. Он ещё не дорыт.
Я спросил, что у него не разобрано.
Не разобран был дальний конец: два колена хода, обозначенных кольями, без проволоки, без бруствера, с непрорытой серединой. Его не брали, потому что проходить там было нечего.
— Беру.
— Он не готов.
— Дороем.
Дальний конец он отдал мне в полное распоряжение и без часов: там нечего было делить. Часы делили на общем городке, где стоял готовый профиль с проволокой, и туда меня в тот день не пускали вовсе.
Штабс-капитан переспросил про людей. По расписанию у меня значилось двести пятьдесят.
— Будут, — сказал я.
Потом я предложил то, чего он не просил.
После всякой ходки макет разбивают. Валят колья, рвут проволоку, обрушивают бровку, растаскивают доски на подстилку. Наряда на починку по расписанию не положено никому, и оттого чинят кое-как и не всякий раз. Я брал починку на себя — за всеми, кто пройдёт до меня и после.
За это просил два часа темноты через ночь.
От долго считал, будто пытался понять в чем моя выгода.
— Через ночь. С одиннадцати до часу. Больше не дам.
Чужие оказлись на месте раньше, чем свои.
По наряду корпуса четыре части должны были выделить мне сто двадцать нижних чинов по ремёслам. Они шли неделю, партиями по двадцать и по сорок, с разных сторон, с проводниками и без. Пришло сто тринадцать.
Семерых не дали. Отписались одинаково, слово в слово: людей означенных ремёсел в части не состоит.
Я раскладывал их сам, с листа, по столбцам собственного требования, и первые дни это сходилось красиво.
Кузнецы и слесари — Зотову, под четыре машины, под запасные стволы и починку. Землекопы, шахтёры, колодезники — на грунт. Охотники, лесные объездчики, звероловы — в наблюдение и связь. Пастухи, ходоки, обозные — в подноску и в посыльные.
Самой большой проблемой стал некомплект сапёров.
Сапёры у меня были — и не мои. Корнев давал своих на работы, они приходили с уроком и уходили с уроком, они ставили мне профиль и уносили с собой то, что умели. Свои же, штатные, стояли в табличке пустой строкой. Из всех ремёсел моего требования сапёрное оказалось самым редким, и никакая часть корпуса не отдавала его добром.
Двадцать четвёртого приехал Белецкий.
Он остался тогда на прежней полосе при своей части — на нарочский участок я его не брал, там мне хватило троих, — и за пять недель между нами не прошло ни одной бумаги. Он привёз предписание, чемодан и книжку в коленкоре и, не поставив чемодана, спросил:
— Партия у меня какая?
— Вторая.
— А если я выбуду?
— Назовёте себе замену сегодня. Не помощника. Замену.
Белецкий вынул книжку и записал. Потом прочёл записанное вслух, слово в слово, ровным голосом, заверяя написанное самому себе.
За два дня до эшелона курьер привёз списки выделенной роты.
Строевой список я просмотрел, а приложение прочёл до конца. В приложении шла хозяйственная часть, восемнадцать человек по штату, шестнадцать налицо, и восьмым сверху стояла фамилия, которой я туда не вписывал.
Еремеев.
В бумаге он стоял фамилией, а в голове у меня был Ерошкой, нестроевым при кухне, и не разговаривал со мной с той ночи, когда его взвод сел в сухой ход и шестеро из этого хода не вышли.
Я подержал перо над строкой.
Потом поставил ей номер, как всем прочим, и перешёл к следующей.
Эшелон пришёл двадцать седьмого, в третьем часу пополудни, и первым с него сошёл не человек, а промер.
Дёгтев ушёл в городок прежде, чем успели вывести из вагона лошадей, и вернулся к вечеру с листом, исписанным в два столбца его крупной стоячей рукой, и подал мне этот лист так же, как подавал табличку молча, углом вперёд, чтобы я взял с той стороны, с которой удобно читать.
В листе стояло: от начала первого колена до поворота сорок одна сажень, от поворота до ниши двенадцать, козырьков поставлено четыре, а надобно двадцать девять, досок в наличии на семь, и ход по всей длине глубиною в грудь, а местами и по пояс.
— Он не дорыт, — сказал я.
— Он не дорыт, ваше благородие, — согласился Дёгтев и поглядел мне в переносицу. — Он и не будет дорыт. Его так и мерили.
Новую он начал в тот же вечер при фонаре, разграфив её по собственному промеру, и первую копию с неё сняли к утру и отдали Турову под первую партию.
Михеев приехал тем же эшелоном и встал у стола с двумя бумагами в руках, и начал он с числа.