Его слушались все, и Туров в том числе.
— Тише берите. Тише. Тут не яма, тут пласт. Дёрнешь — сядет ещё.
Голову откопали на пятой минуте.
Он дышал. Рот был полон. Глаза закрыты. Лицо серое.
Дальше пошло медленно. Плечи вынули. Грудь держало. Тянуть было нельзя.
Вынули на двенадцатой.
Правую ногу раздавило ниже колена. Она лежала не так, как лежит нога. Рёбра слева ходили под рукой.
Он был жив. Дышал коротко и часто. Один раз, пока несли, открыл глаза и посмотрел мимо всех.
В околоток донесли на двух шинелях.
Врач вышел через полчаса, вытирая руки. Сказал два слова: жить будет.
И ещё три: в строй — нет.
Вечером я сел писать и не написал.
Всё, что просилось на бумагу, было выводом, а вывод мой стоил ровно столько же, сколько стоил утром, когда я его ещё не знал.
Первым сказал Ковтун, и сказал не про меня.
Он пришёл сам, стал у стола и ссыпал с ладони горсть сухой земли — на угол, где лежала новая табличка.
— Мелкое сыпалось с полчаса, — сказал он. — Оно, ваше благородие, всегда говорит. Оно раньше человека говорит.
— Ты видел полчаса и молчал?
— Я не молчал. Я в шесть глядел на отвал, а в семь спрашивал, чем крепим.
Он не прибавил ничего.
Земля так и лежала на углу стола, поверх новой таблички, и я её не смахнул.
В тот же вечер в порядок прохождения был вписан пятый пункт: тот, кто ведёт землю, имеет право остановить весь участок по первому признаку посадки, не дожидаясь ни офицера, ни подтверждения.
Первые четыре стояли с зимы: партии идут одновременно; наблюдатель и связь — с первой волной; захваченное разворачивают на оборону немедленно; у каждого старшего названа замена, и она принимает без приказа.
Я продиктовал его Михееву, и Михеев записал его в свою клеёнчатую книжку под первым номером новой страницы.
Ни одного слова без предмета.
Ниже список вышел короткий, в неполную страницу: против всякого слова стояло одно значение и один предмет. «Готово» вычеркнули из речи вовсе — во всех партиях и у всех ремёсел, — а вместо него положили два: «пошёл» — начинай, «садится» — уходи из-под стенки. Иных слов при работе не подавать. Всякому старшему прочесть список вслух перед своими и заставить повторить за собой.
Сорока слушал молча, и по нему одному было видно, чего стоил этот день: он не шутил с полудня.
Тарабрина я не наказал.
Он стоял и ждал, что накажу, и обоим было бы легче.
Одновременность придумал я. Ковтун увидел мелкое за полчаса и ещё утром спросил про крепь, а я услышал в этом вопрос о снабжении и не поставил его знание выше расписания. Потом я свёл на одном участке в одну минуту четыре ремесла и не свёл их слов. Ошибка была двойная, и обе её половины были мои.
Крепь мы поставили на другой день, и ставил её Ковтун, и спрашивали его теперь обо всём, что касалось земли, — до работы, а не после.
Наградной лист на Гнездилова, подписанный мною ещё в марте и засвидетельствованный Туровым левой рукой, ушёл в корпус в один день с донесением о происшествии. Обе бумаги легли в одну папку.
Михеев подвёл счёт по новой книжке, и счёт вышел такой.
Налицо двести пятнадцать из штатных двухсот пятидесяти, и офицеров из них трое: я, Туров и Белецкий. Некомплект — тридцать пять человек, а в этих тридцати пяти три офицерских места, двадцать один сапёр, двое по хозяйственной части и девять по партиям.
Двадцать один из тридцати пяти приходился на одну сапёрную часть. Прочее добиралось само собою, из наряда и из пополнения; сапёров не отдавал никто.
Потом он подвёл вторую строку, которой я у него не спрашивал.
— В строю двести тринадцать, ваше благородие. Гнездилова свезли, Присяжнюк с ключицей. Загорулько цел.
Он всегда считал две строки. Первая — сколько людей числится. Вторая — сколько нынче выйдет на работу.
Записку от Арсеньева привёз посыльный в девятом часу, когда в городке били колья — чинили за нами и за соседями, по моему же уговору.
Записка была в три строки, без обращения.
Работу приедут смотреть. От армии — начальник штаба; от фронта — офицеры Генерального штаба, командированные особо. Числа опытной атаки в записке не стояло.
Внизу, отдельной строкой, было приписано то, ради чего он, видно, и писал сам, а не диктовал:
«Показывают в один день три команды. Час общий».
Три строки в ведомости я видел своими глазами две недели назад, у него под линейкой: моя стояла между двумя другими. Тогда это значило, что на фронте готовят не один такой порядок. Теперь это значило, что нас поставят рядом и будут выбирать.
Я вышел во двор и позвал Дёгтева и Михеева.