— Промер полный, к утру. По всему колену, с глубинами.
— Сделаем, — сказал Дёгтев.
— Михеев, список слов переписать в четырёх экземплярах, по одному на партию. Старшим раздать нынче же, не завтра.
Михеев послюнявил карандаш.
Колья били ровно, с паузой, и в паузе слышно было, как на дальнем конце, у нашего колена, скребёт по сухому лопата.
Глава 16
Срок
Мы третью ночь чинили чужое.
Пехотный полк, проходивший общий городок с шести до десяти, валил колья и рвал проволоку так, как это и полагается делать на ученье; стрелки за ним доламывали остальное. Наряда на починку по расписанию не было положено никому, и я взял её на себя двадцать первого числа, за два часа темноты через ночь. Теперь мои люди правили чужие колья накануне собственного показа, и никто вслух этого не связывал.
Работа эта была из тех, которых не бывает в отчётах. Колья ставят обратно в старые гнёзда, а гнёзда за день оплывают, и приходится бить рядом; проволоку не тянут наново, а сращивают, и на сажень сращённой уходит вдвое больше времени, чем на сажень новой; козырьки чинят из того горбыля, который сломали.
Заведующий занятиями пришёл на бровку в первом часу, с фонарём, и говорил, не сходя вниз.
— Второго числа, с одиннадцати до двенадцати. Три команды подряд. Порядок по ведомости.
— Какой я по счёту?
— Третий по ведомости.
Он посветил фонарём в свою бумагу, будто там могло стоять другое.
— Час на трёх. По двадцати минут.
Двадцать минут — это одна ходка. За одну ходку показать можно одно, и я стал перебирать вслух.
Проход в проволоке — вычеркнуть. Рвать мне нечем и некому: сапёров девять при тридцати по расписанию, а те, что работают, — Корнева, и они уйдут с ним.
Крепь — вычеркнуть. Её не видно. Она или есть, и тогда ничего не происходит, или её нет, и тогда происходит то, что было двадцать девятого.
Машины на фланги — вычеркнуть. Видно хорошо, но это не про порядок; это Зотов, а Зотова смотреть незачем, он и так лучший в корпусе.
Скорость — вычеркнуть. Скорость покажут соседи: людей у них больше на добрую половину.
Туров понял раньше меня и сказал прямо:
— Они решат, что мы плохо подготовили и потому у нас заминка.
— Решат, — согласился я.
— И объяснять после нельзя.
— Нельзя. Объяснишь — значит, показывал не работу, а себя.
Белецкий, стоявший с книжкой, спросил про своё: кто принимает, если снимут не старшего партии, а его самого. Я назвал ему унтера, и он записал, и прочёл записанное вслух, и на этом отошёл.
— Ведёте вы, — сказал я Турову.
Он помолчал ровно столько, чтобы стало ясно, что он понял, о чём его не спрашивают.
— А сами вы где будете?
— А я нынче стою наверху.
Второго числа с восьми утра на размеченном поле стояла та особенная тыловая скука, какая бывает только там, где всё готово задолго и остаётся ждать: люди сидели на скатах в тени от собственных шинелей, вода в баклагах нагрелась к девяти, муха ходила над конскими спинами ровно и деловито, и через каждые четверть часа кто-нибудь спрашивал у соседа, который час, хотя часы были только у троих на всё поле.
Пятнадцать месяцев мне ни разу не привелось смотреть, как то же самое делают другие. Мне всегда было чем заняться, а тпепрь можно посмотреть.
Первая команда начала в одиннадцать. У них были большие сапёрные лопаты с длинным череном, каких мне не выдали ни одной, потому что вместе с лопатами полагались сапёры, а сапёров мне толком не дали.
Проход они рвали не один.
Их штабс-капитан положил заряды в трёх местах, в двадцати шагах друг от друга, и считал вслух, и по счёту у него выходило, что три узких прохода стоят дешевле, чем один широкий, потому что широкий — это ворота, а в ворота смотрят все, кто напротив.
Вторая команда пошла в двадцать пять минут двенадцатого.
У них был полный городок с проволокой, и часы по расписанию, и людей больше, чем у меня, на добрую половину, и выправка, которой у моих не будет никогда; но не это было главное. Главное было в двух вещах, ни одна из которых мне в голову не приходила.
Подносчики у них шли не за партией, а рядом с нею, по отдельной узкой канавке, отрытой параллельно ходу в двух саженях, — и поэтому не мешали идущим и не ложились под то, что било по ходу.
А раненого от них вынесли не на носилках, которые в ходу не развернёшь, а на плащ-палатке, пришитой к лямке, — волокушей, и тянули её двое, а не четверо.
Я вынул полевую книжку и записал оба приёма, стоя у всех на виду.
Канавка стоила им одной ночи работы на партию. Волокуша стоила плащ-палатки и куска лямки.
При смотрящих поставили треногу с аппаратом, и молодой офицер полез под чёрное сукно снимать работу для отчёта, и пластину эту потом увезут, увеличат, наклеят на картон и подпишут с оборота числом и часом съёмки — точно так же, как поступили с германской позицией, лежавшей у меня в картоне под столом.