И офицеру Генерального штаба:
— Сойдите и проверьте.
Тот сошёл, и его не стало видно. Снизу он назвал глубину, и она сошлась. Вышел он по ступени, сам, и сказал наверх, что ступень есть.
Главнокомандующий повёл рукой в сторону общего городка.
— Там у вас по грудь.
— Там не моё. Моё — этот конец.
— Сколько ночей на него?
— Одиннадцать.
Ночей я при этом не просил.
— Раненых выносите чем?
— Волокушей. Плащ-палатка на лямке. Носилок в ходу не развернуть.
— Приём этот ваш?
— Не моё. Нынче видел у второй команды.
Он повернул голову к начальнику штаба армии.
— Записать: волокуша.
Потом опять ко мне, и голос не переменился:
— А на второй день? Взятое держать чем?
— На второй день у меня людей нет, ваше высокопревосходительство.
Он не утешил. Он на это вообще не ответил.
— Сколько у вас людей?
— Двести пятнадцать налицо. В строю двести тринадцать.
— На первый бросок корпус назначил тысячу двести. Ваш порядок на тысячу двести считан?
— Нет.
— А когда будет?
— После того, как ошибусь на восьмидесяти.
— Ошибётесь — донести числами. Не общими выражениями. «Наступление развивалось успешно», «потери значительные» — этого мне не докладывать.
Он посмотрел на отвал. Отвал был белый и лежал вдоль всего колена.
— Земля у вас открыта. Который день?
— Четвёртый пошёл.
— С той стороны её считают так же. Что делаете?
— Ложный отвал на соседнем колене.
— Длиною сколько?
— Одно колено, ваше высокопревосходительство.
— Мало.
Потом, не переменив голоса:
— Чего у вас нет?
— Двадцати одного сапёра.
Я не прибавил ни слова. Он не обещал ни людей, ни снарядов, ни батарей.
Он сказал Арсеньеву:
— Части, назначенные для работы, на время работы подчинить ему одному. Все. Не по частям.
И повернулся ко мне:
— Участок выберете сами и донесёте, почему этот. Не «удобный». Почему.
И потом — то, ради чего он, надо полагать, и остановился:
— Сроком окончательной подготовки по фронту я назначил десятое. Начиная с десятого, по моему телеграфному извещению, спустя неделю быть совершенно готовым. Никаких отговорок и просьб о продлении срока я ни в коем случае принимать не буду и прошу это твёрдо помнить.
— Слушаю, ваше высокопревосходительство.
Числа он не назвал. Он сказал Арсеньеву:
— Число ему назначьте и донесите мне.
И пошёл к автомобилю, не досмотрев. Ни руки, ни взгляда, ни слова напоследок в мою сторону. Уже от подножки он назвал начальнику штаба армии следующий пункт объезда и время, к которому там быть.
Офицер Генерального штаба задержался. Он дописал у себя в книжке два слова — «пошёл», «садится» — и разрешения не спросил.
Уже у автомобиля он сказал вполголоса, не мне и не совсем в сторону:
— Долго. У соседей и того не вышло.
Спор начался на ходу, у бровки, и шёл всю дорогу до дальнего конца, с перерывами на стук кольев.
Арсеньев не спешил и не сердился. Он был выспан, и от этого делалось хуже.
— Из двухсот тринадцати ваш порядок в деле проходили сколько?
Я мог соврать. Считать умел он сам.
— Четырнадцать человек.
— Назовите поимённо.
Я назвал: Туров, Белецкий, Зотов, Лыков, Дёгтев, Ковтун и восемь нижних чинов бывшей полуроты. Сводный отряд расформирован в марте, приданные вернулись по частям.
— Четырнадцать из двухсот тринадцати, — повторил он за мной. — Прочие видели ваш порядок на сухой земле, где никто не стреляет.
— Так и есть.
Он остановился, чтобы пропустить подводу с горбылём.
— Пополнение идёт двадцать одни сутки. Старшего вы за две недели не сделаете. Вы его делали год.
— Это я и без вас знаю.
Он пропустил вперёд телефонистов с катушкой и пошёл дальше.
— И ещё одно. Готовность фронта — десятое. Ваша проверка — раньше. Стало быть, всё, что она вам покажет, вы будете исправлять двое суток. Не месяц. Двое суток. Что вы успеете исправить за двое суток?
— Слова, — ответил я.
— Чего именно успеете?
— Слова успею, — повторил я. — Больше ничего. Двадцать девятого мне это обошлось в одного человека, и я знаю, сколько времени берёт список слов.
Он не возразил и на минуту замолчал.
— Тогда назовите мне, что переменится от проверки, чего нельзя узнать без неё.
— Подноска, — ответил я.
И дальше говорил уже я, и говорил числами, потому что других доводов у меня не было.
Подноска у меня считана по мартовской воде, а идти придётся по майской земле.
По воде человек с ящиком идёт согнувшись, потому что иначе увязнет, и идёт медленно, и оттого его почти не видно. Расчёт мой на том и стоял: ящик доходит на четвёртой минуте, партия ждёт его три и работает две. По сухому тот же человек идёт вдвое быстрее и выпрямляется, потому что незачем горбиться. Ящик придёт на второй минуте. Партия будет ждать одну.