— Стало быть, вам от этого лучше, — сказал Арсеньев.
— Мне хуже. Он придёт на второй минуте живой один раз из трёх: идти он будет в рост и по открытому, а германец на второй минуте ещё не в убежище, он в окопе.
Арсеньев остановился.
— У меня по расчёту гранаты кончаются на восьмой минуте. По воде это значило, что подносчик успевает дважды. По сухому — что он успевает один раз и после этого его нет.
— Если я ошибусь в подноске на майской земле, — сказал я, — я узнаю об этом в день общей атаки, какое бы число ни назначили, и узнаю на восьмидесяти сразу. Проверка стои́т мне двух партий. Незнание стои́т мне всех.
Арсеньев слушал, глядя под ноги.
Потом достал из полевой сумки бумагу и подал.
Это были наградные листы, поданные мною в апреле с прежней полосы.
— Читайте фамилии вслух.
Я не стал читать. Я их помнил.
— В опытную атаку пойдут ровно эти, — сказал он. — Против имени числа нет, капитан. Я вам не мешаю. Я вам говорю, кого вы туда поведёте.
Мы дошли до конца колена и повернули назад.
— Вам ведь известно, за сколько объявляют число общей атаки, — сказал он по дороге. — За семь суток. За десять. Не раньше. Его сегодня не знает никто, и главнокомандующий фронтом не знает тоже: он знает срок готовности, а число ему укажут сверху. Вот отчего вам его и не назвали в апреле, а не оттого, что вас берегли.
— Это я понял ещё в апреле.
— Не понимаю тогда, чего вы ждали.
— Я не ждал. Я считал ночи.
Он усмехнулся одними губами, коротко и без веселья.
— Поздно уже. Полная подготовка идёт шесть недель. Восемь. Это счёт фронта, не мой.
— У меня две недели.
— И участок один.
Он остановился посреди дороги.
— Оттого и бьют по всей полосе, а не в одном месте: шесть недель на одном участке — и его видно за месяц. У вас, капитан, двести саженей и одно колено. Прятать вам нечем.
— Что вы с неё снимете? — спросил он.
— Две партии вместо четырёх. Возврат до рассвета.
— Этого мало.
Я постоял и посчитал ещё раз.
— И ещё третий пункт.
Он поднял голову от бумаги.
Третий пункт был про то, что взятое разворачивают на оборону немедленно, не дожидаясь ни приказа, ни рассвета. Ради него всё это и заводилось: взять умеют многие, удержать — никто. Проверить его можно только оставшись до утра, а оставаться до утра мне нельзя.
— Стало быть, вы проверите всё, кроме того, ради чего затевали, — сказал Арсеньев.
— Стало быть, так, — сказал я.
Он не стал этого записывать, и я тоже.
У навеса он вынул свою деревянную линейку, треснувшую вдоль, положил её на бумагу и придержал пальцем, как в апреле.
Накрыл ею строку с десятым числом.
И отмерил назад двое суток.
— Ночь с седьмого на восьмое.
Михеев стоял рядом с клеёнчатой книжкой и послюнявленным карандашом.
— Записать куда, ваше благородие?
— Никуда.
Он спрятал карандаш и повторил про себя, шевеля губами, как повторяют номер.
Шадрин с Корневым вернулись в шестом часу.
Участок он выбрал не по снимку с аэроплана. Он выбрал его по тому, что видел сам: за ложбиной, на дальнем германском передовом узле, немец ходит за водой двумя тропами, и обе сходятся у одного места, и место это с нашей стороны прикрыто гребнем; а ещё там третью неделю не чинят проволоку на протяжении сорока шагов, потому что чинить её приходится под нашим наблюдательным пунктом.
Две ночи он пролежал в хлебе, чтобы это увидеть.
Корнев принёс грунт в ладони и растёр его пальцами.
— Держит. Сажень с четвертью в сутки даст.
— Мне не глубина. Мне длина. Двести саженей открытого поля.
— Шестьсот шагов, — отозвался он. — Подойти надо на сто. Стало быть, пятьсот.
— Это за ночь?
— Сто шагов. При большой удаче — двести. Пять ночей у вас есть.
Он ссыпал землю с ладони.
— Только это по норме, а норма писана для мокрого. Ваш отвал к седьмому утру ляжет белой строкой на пятьсот шагов, и весь седьмой день он будет её читать с воздуха. К ночи он будет знать, куда вы идёте, лучше вас.
Я постоял и посчитал.
— Ход будем вести два. Настоящий и ложный. Отвал одинаковый, длина одинаковая, работа одинаковая.
Корнев поглядел на меня, потом на своих сапёров, потом опять на меня.
— Тогда сто шагов за ночь станут пятьюдесятью.
— Станут вдвое короче.
— И вам не хватит.
— Не хватит, — сказал я.
Глава 17
Сапы
Туры привезли под вечер, на двух подводах, и в сумерках они были похожи на бочки, у которых выбили оба дна.
Это и были бочки без дна — плетёные из лозы туры, в полроста человека, лёгкие настолько, что взрослый нёс две, вложив одну в другую. Их ставили перед собой и засыпали землёй: пока человек копал, укрытие росло вместе с работой.