Четыре десятка снарядов за восемь корзин.
Я вписал это в книжку и подчеркнул. За всю зиму мне ни разу не пришло в голову, что противника можно заставить платить за то, чего нет.
К полудню он перенёс огонь вправо, туда, куда ход должен был дойти к вечеру, и ещё долго бил по пустому полю. Было даже обидно: он считал мою работу лучше, чем она шла.
Ночью он приходил смотреть.
Шадрин показал мне утром следы у крайнего тура. Двое. Сапоги обмотаны тряпьём, чтоб не звенели подковки. Лежали долго. Ушли не тем путём, каким пришли.
— Считали корзины, — сказал Шадрин. — Вот тут пальцем в землю тыкал, когда сбивался.
Настоящий ход рос иначе, и рос он не одной сапой.
Способ был не мой и не новый. По ночам вперёд выбрасывают малый окоп на десяток человек, вроде сторожевого поста, обносят его рогатками с колючей проволокой, а в следующие ночи соединяют его назад ходом сообщения и развивают в плацдарм. Так на этом фронте делали всю весну и по всей полосе, и Корнев ещё в апреле возил меня смотреть два таких плацдарма у соседей.
В ночь на четвёртое, покуда летучая сапа гремела корзинами и била колья под рогатки, Туров с двадцатью двумя людьми ушёл вперёд на двести шагов и отрыл там окоп в неполный профиль, длиною в двенадцать саженей.
Управились за три часа с четвертью. Вернулись все.
В ночь на пятое перекидная сапа пошла к этому окопу навстречу, а сам он углублялся и обносился рогатками. Германец в эту ночь бил по ложному ходу трижды, наугад, и один раз положил хорошо.
В ночь на шестое Туров ушёл вторично и выбросил вперёд ещё один окоп — от первого на триста шагов, в самый край ложбины, — и от этого окопа до германской проволоки оставалось ровно сто шагов, и лежать в нём было можно только на боку, потому что глубины за одну ночь взяли в неполный рост.
Германец в эту ночь работал по расписанию, и расписание его к пятому числу я знал наизусть: в семь утра — по ложному ходу, шрапнелью, от сорока до пятидесяти снарядов; в полдень — перенос вправо на предполагаемую голову; между тремя и четырьмя пополудни — молчание, обед; с восьми вечера до полуночи — редкий беспокоящий огонь по нашей передовой траншее, по два-три снаряда в четверть часа, ровно, как капает вода из плохо закрытого крана.
С полуночи до трёх он не стрелял вовсе, и в эти три часа делалось всё.
Донесение о выборе участка я написал третьего вечером, опоздав на двое суток.
Приказано было объяснить не «удобный», а почему.
Я назвал три причины. Две первые принёс Шадрин, и их я только переписал.
Третью добавил я: за ложбиной у них не было хода сообщения, и подкрепление к передовому узлу шло поверху — по такому же открытому месту, какое предстояло пройти нам, только в обратную сторону.
Шадрин увидел; я подписал.
Тогда мы и начали платить.
Рядовой Пилипенко, землекоп из-под Полтавы, был убит осколком в затылок на выносе земли, возле собственной траншеи, с мешком на спине. Он умер, не выпустив мешка, и мешок пришлось разжимать.
Рядовой Осьмухин, вологодский, из тех немногих, у кого в бумаге стояло «плотник» и в руках было плотницкое, — на другую ночь, тем же порядком и почти на том же месте. За три ночи он успел поставить Ковтуну почти два десятка рам.
Ранило в те же две ночи семерых. Из них двоих тяжело: Загорулько, которого в апреле отбросил от садящейся стенки Гнездилов, — в бедро навылет; и Чепурного — в кисть, с потерей трёх пальцев.
В книжке против потерь я впервые ставил не «за что», а пройденное расстояние.
Считать людей на шаги оказалось легко, и от этой лёгкости мне делалось нехорошо.
Зотов поставил по машине на флангах и каждую ночь клал вдоль ничьей земли две короткие очереди — не по цели, а туда, где германец шёл бы, если бы шёл. Стрелял скупо, всегда в одни и те же минуты.
Кухня стояла в полутора верстах, в мёртвой лощине за нашим бруствером, и горячее в ход подавали дважды в сутки, в бачках, обёрнутых мешковиной, — и подавали его вовремя все пять ночей, чего у меня не бывало ни на одном участке этой войны. Кто это устроил, я не спрашивал. Хозяйственной командой ведал Еремеев, и Еремеев со мною не разговаривал.
Пятого пришла почта, и мне подали открытку с отметкой полевой почты и с новым штемпелем — лазарет, который до апреля стоял в двухстах верстах отсюда, теперь стоял в сорока. Их разворачивали ближе, потому что перед делом всегда разворачивают ближе, и это была первая бумага за всю весну, из которой я узнал о сроке больше, чем мне сказали.
Я убрал открытку и вернулся к промеру.
Сорока ходил при подноске старшим и четвёртую ночь подряд повторял одно и то же: