Я поднялся на наблюдательную вышку и просидел там до вечера с трубой, разбирая его позицию по частям, как разбирают чужую бумагу: где у него что стои́т, где ходят, где не ходят, где стоят рогатки новые и где старые.
И увидел то, чего не видел все три недели, потому что не искал.
Он не только чинил. Он копал.
За его второй линией, на обратном скате, шла свежая земля — короткими кусками, вразбивку, не сплошной строкой, — и куски эти складывались в ход сообщения, которого в апреле там не было и который вёл к тому самому передовому узлу, где у него ходят поверху.
Третья причина моего донесения переставала быть причиной.
По темпу работ они успевали закрыть открытое место только после нашего срока.
Это было единственное, что в тот день сошлось в мою пользу.
К вечеру Шадрин вернулся с гребня и лёг рядом со мною у трубы.
— Проволоку чинят, ваше благородие.
Я взял трубу.
Германцы работали на том самом разрыве, который не чинили третью неделю и ради которого мы выбрали участок. Работали днём, не таясь, и рогатки подносили связками.
Тот, кто три недели не считал нужным туда ходить, вдруг счёл нужным.
— Много несут? — спросил я.
— На сорок шагов много, — сказал Шадрин. — Тут им на три ряда хватит и на четвёртый останется.
Я смотрел, покуда не заслезился глаз.
Моего числа он знать не мог: его не записывали и не произносили вслух.
Но он перестал стрелять по видимому, начал бить по скрытому и чинил единственную дыру, ради которой мы сюда пришли.
Стало быть, он тоже считал дни.
Не от моего числа — от своей проволоки, свежей земли на моём поле и от того, что всякая работа когда-нибудь кончается.
Я всю зиму строил на том, что знаю его закон и его привычку, а он не знает моих.
Теперь он сидел напротив и делал то же самое.
И считал он с того же числа, с которого считал я.
Глава 18
Опытная атака
Проход нашёл Шадрин, и нашёл он его не там, где я искал два дня.
Германец заделал те сорок шагов, ради которых мы выбрали участок: три ряда новых рогаток стояли теперь ровно там, куда я целился.
Левее шла старая сеть, поставленная, судя по всему, ещё осенью. Её не трогали: место там было неудобное, подход лежал по низине, а с германской стороны за неё не заглянешь, не выйдя самому.
Шадрин пролежал у этой сети ночь и полдня и вернулся с одним:
— Кол сидит худо. Земля сухая, а ставили по мокрому, и его повело. Который вправо повело — тот и вовсе на честном слове.
— Резать сколько?
— Резать почти не надо. Валить надо. Ножницами четыре нитки, а прочее руками.
Я велел показать это Ковтуну. Он сходил ночью сам и подтвердил: если тянуть кол на себя враскачку, он выйдет вместе с комом и уронит всю секцию.
Так и вышло, что мы пошли не в дыру, которую он оставил, а в ту, которой он сам давно не видел.
В этот день германец не стрелял по ложному ходу вовсе, а по настоящему положил несколько снарядов — меньше, чем накануне, и точнее. Он больше не искал. Он проверял, стоит ли найденное.
Корнев посмотрел на воронки и сказал, что стоит.
— Стойки повело у двух рам, — прибавил Корнев. — Ковтун поменяет. Земля вам эту ночь простит.
Днём седьмого числа я обошёл обе партии и посмотрел, что у кого в руках.
Обычный обход занимает недолго: старший показывает, ты смотришь и идёшь дальше. В этот раз я смотрел не только, что у человека в руках, но и за что он поставлен.
За полтора года я привык обходить строй и видеть людей, которых надо привести обратно. Тут я впервые видел людей, поставленных ещё и за проверку числа. Гренадер в правом колене должен был показать, за сколько минут это колено берётся; подносчик — доходит ли ящик.
Я не сказал об этом ни одному из них. Сказать это вслух означало бы либо соврать, либо сделать хуже.
Сорока принял подноску и построил людей во дворе. Я слышал, как он говорил:
— Ящик держи не на пузе, а на боку. Ляжешь — он тебя не придавит, и вставать легче. И не гуртуйся на обратном, я вам это, братцы, четвёртую ночь пою.
Ему ответили, что поют другое.
— Другое вам после споют, — сказал Сорока. — Ежели допоёте.
Гранаты я считал вслух и при всех, потому что хотел, чтобы этот счёт слышали старшие партий.
Восемь гранат на человека — на девять минут боя.
Подноска: двенадцать человек, по ящику на каждого.
Время я брал с учебного городка: другого места, где его можно было измерить, у меня не было.
На городке подносчик доходил до головы за две минуты с четвертью. Здесь путь был длиннее и шёл по открытому месту.
На первую ходку я положил шесть минут, на вторую — двенадцать.
— Гранат у партии на девять минут, — сказал я Турову и Белецкому. — Первая подноска придёт на шестой. После девятой останутся три минуты с пустыми руками.