Белецкий занёс это в книжку и прочёл вслух, как читал всё.
Туров не записал ничего и спросил про другое:
— Справа что?
Справа, за лощиной, стоял второй германский передовой узел.
Я знал его по снимку и промеру и видел, как он бьёт вдоль лощины: именно оттуда накрыли нашу подноску шестого числа.
— Зотов возьмёт его на себя. Обе машины — по вспышкам.
И это было всё, что я об этом подумал.
На учебном городке подносчик шёл по ровному месту, и никто не заставлял его ложиться под огнём.
В шестом часу пришла короткая бумага Арсеньева: назначенное подтверждалось, а о результате надлежало донести числами, не общими выражениями.
То, что число не написали, было единственной любезностью за всю подготовку.
Возврат назначили по двум красным ракетам с плацдарма; если ракет не станет — по трём длинным очередям Зотова. Оба условия повторили старшие партий и названные замены.
Заменой за себя я назвал Турова.
Он выслушал это, глядя мимо меня, и сказал:
— Слушаю.
Подводы для раненых стояли в лощине, за поворотом, втрое ближе, чем я приказал. Кто их переставил, мне не доложили. Хозяйственной частью ведал Еремеев.
Сам я оставался на плацдарме.
Начальник команды в ход не идёт: там от него пользы не больше, чем от одного гренадера, а с плацдарма он видит обе партии, подноску, фланги и условия возврата.
Год назад я бы этого не выдержал. Нынче я знал, чего мне это будет стоить, и всё равно остался, и это тоже было частью проверки, хотя в бумаге такого пункта не значилось.
Вышли после полуночи.
До проволоки дошли без тревоги.
Четыре нитки ножницами. Дальше руками.
Ковтун качнул первый кол. Кол вышел с комом.
Секция легла целиком.
Ни звука. Земля сухая, а рогатки на сухом падают мягко.
Часового сняли на входе в ход. Он сидел.
Дальше пошло быстрее расчёта.
Первым в ход спустился не офицер. Первым спустился Тарабрин.
Так было положено: старший идёт вторым.
Партия Турова взяла левое колено. Партия Белецкого правое.
Подавали только два слова: «пошёл» и «садится».
Я слышал их с плацдарма. Сто шагов — это близко.
Слышно было лопату по дереву. Слышно было, как оседает мешок.
Гранату в поворот. Шаг. Гранату.
В убежище кинули две. Оттуда вышли сами.
Одиннадцать человек. Руки за голову.
Один был без сапог. Спал.
Их вывели наверх и положили лицом в землю.
Пулемёт стоял в нише, в правом колене. При нём двое.
Расчёт взяли. Машину — нет.
Она была тяжела и стояла на салазках.
Лыков лёг под неё и вынул из ниши один.
Ленты нашли тут же. Две.
Узел был наш на шестой минуте вместо расчётных одиннадцати.
И тут впервые без моего приказа исполнили третий пункт.
Не после боя. Сразу.
Дёгтев со своими развернули германский бруствер наоборот. Мешки с их же бруствера — на нашу сторону. Доски из их же убежища — под ноги.
Трофейный пулемёт поставили на их бруствер, стволом в их тыл.
Зотов не пошёл сам. Зотов остался на плацдарме при своих машинах, как было приказано.
Правый расчёт вёл Лыков.
Ход перегородили в двух местах: у входа и за поворотом в правом колене.
Мешки брали германские. Свои не потащишь.
Считал Дёгтев. Он считал всё.
Вторую перегородку ставил Белецкий — высоко, по грудь.
За такой перегородкой удобно кидать.
Из-за такой перегородки удобно кидать и в тебя.
Через четыре минуты узел стоял обороной в обратную сторону.
Тут и пришёл ответ.
Первая подноска вышла на шестой минуте, как и было положено.
Двенадцать человек, по ящику на каждого, шли цепью с разрывами.
Через минуту ударил правый узел.
Он бил вдоль лощины, по открытому месту между нашей траншеей и проволокой — по той самой последней сотне шагов.
Подноска легла.
Зотов ответил через сорок секунд. Он бил по вспышкам, и вспышки замолчали.
Для человека, лежащего на открытом месте с тяжёлым ящиком на боку, сорок секунд — долго.
Подноска поднялась и пошла.
На девятой он ударил снова, с другого места.
Машину они переставили, и переставили быстро — то самое, за что я всю войну уважал их больше, чем хотел бы. Зотов бил по прежним вспышкам ещё полминуты, прежде чем понял.
Подноска легла второй раз.
Тут её и накрыло. Не машиной — своими же гранатами: у одного разбило ящик, ящик лежал на боку, и от него занялось.
Четверо из двенадцати не встали вовсе.
У Белецкого гранаты кончились на восьмой минуте. У Турова — минутой позже.
Германский ответ пришёл на девятой же, и пришёл он не поверху, а по своему же ходу сообщения — тому самому, свежему, кусками вразбивку, который они копали за второй линией и который я считал недокопанным.