Он был докопан.
Они шли по нему, как по коридору, и им не надо было идти двести саженей открытого места, и всё моё донесение третьей строкой в эту минуту стало бумагой.
Их было около роты.
Первых мы положили. Вторые перелезли через первых.
В конце короткого коридора стоял их ротный склад, и гранат у них было столько, сколько они успевали подносить.
Я это знал — и всё равно считал только свои восемь на человека.
Они били гранатами из-за перегородки, которую мы сами поставили четыре минуты назад.
Наши перегородки работали в обе стороны.
Партия Белецкого держала правое колено бебутами, лопатами и тем, что успевали подобрать. Германские гранаты они кидали обратно — те, что не рвались сразу.
Три минуты.
С восьмой по одиннадцатую.
Ровно те три минуты, которых я всю войну не давал германцу.
Донесения с этих трёх минут у меня нет и не будет.
Наблюдатель мой сидел на плацдарме и видел вспышки. Телефонист держал провод до второго колена, и провод перебило на десятой.
Всё, что я знал в эти три минуты, я знал по звуку.
По звуку было слышно, что в правом колене перестали кидать.
Гранатный разрыв в ходу — звук глухой и короткий, и его ни с чем не спутаешь. Их разрывы шли. Наших не было.
Я стоял в ста шагах и слушал, как в правом колене нечем отвечать.
Идти туда я не пошёл.
Первая ходка дошла на одиннадцатой.
Дошли четверо из двенадцати. Девяносто шесть гранат вместо двухсот восьмидесяти восьми.
Из этих девяноста шести в правое колено попало сорок.
Дальше было двадцать минут, и в эти двадцать минут узел удержали.
Удержали на сорока гранатах, на трофейном пулемёте, который Лыков успел развернуть, и на том, что перегородки стояли крепко.
Вторая ходка не пришла вовсе.
Двадцать минут эти шли так, как идёт всякое удержание: коротко, скучно и почти без событий, которые можно записать. Германцы подходили к перегородкам трижды, трижды их отбивали, и всякий раз отбивали не храбростью, а тем, что перегородка стояла на своём месте и что за ней лежал человек с гранатой, а не без неё.
Трофейный пулемёт Лыков поставил так, что он бил вдоль их же хода, и это дало ещё три минуты, и эти три минуты были последними, которые у нас были.
Отход прикрывали двое. Тарабрин и один из новых.
Оба вышли.
Раненых тянули по нижнему колену волокушами из плащ-палаток — приёмом, взятым у чужой команды на показе.
Носилки в это колено не входили. Волокуша вошла.
Все семеро тяжёлых дошли живыми до подвод. Подводы стояли в двухстах шагах.
Кто переставил подводы ближе, я так и не спросил.
Я дал две красные ракеты.
Турова к тому времени давно не было видно.
Он вышел сам, по первому условию, и вывел двадцать три человека через нижнее колено: верхнее уже держали германцы.
Про нижнее колено в плане не стояло ничего. Его промерил Дёгтев третьего числа, между делом, потому что мерил всё, что попадалось, и запись эта лежала в правом столбце его листа без всякой надобности.
Туров эту запись помнил.
Он вывел людей по строке, которую никто не заказывал.
Белецкого он вынес на себе.
Белецкий был убит на десятой минуте, за минуту до того, как пришли гранаты.
Он стоял у перегородки третьим и держал поворот. Убило его германской гранатой, брошенной из-за угла, и убило сразу.
В левой руке у него был бебут. В правой — сапёрная лопата.
Книжка в коленкоре лежала в нагрудном кармане, и в ней последней записью стояло: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».
Это были мои слова.
Книжку мне отдал Туров, при всех, у подвод, и отдал он её так, как отдают вещь по описи: молча и в руки.
Он не проронил ни звука ни тогда, ни после, и ничем другим он не сказал бы больше.
Мне подали счёт в шестом часу утра, и подавал его Михеев, и подавал он его дольше обыкновенного, потому что читал по двум листам сразу.
Убито двадцать два человека: двенадцать в партии Белецкого, четверо у Турова, четверо подносчиков и двое сапёров. Ранено девятнадцать, семеро тяжело. Из офицеров убит один — подпоручик Андрей Леонидович Белецкий, один из семерых, доучившихся у меня с февраля.
Взято: германский передовой узел, один пулемёт и одиннадцать пленных; до нашей траншеи дошли девять.
Пленных допрашивали при мне. Допрос дал то, чего не было ни в снимках, ни в промерах: ход сообщения за второй линией германцы кончили третьего числа — в ту самую ночь, когда мы поставили первые туры и решили, что успеваем.