Пять ночей я считал, что иду быстрее его. Пять ночей он шёл быстрее меня и кончил на четыре дня раньше.
Оставлено: тот же узел, к четырём часам утра, по условию и в срок, как и было приказано.
В команде осталось сто восемьдесят три человека из двухсот пятидесяти по расписанию.
Я сидел с этими листами до света и не мог отделаться от одного: всё проверенное этой ночью сработало, как я считал, и даже лучше. Проход открылся быстрее. Узел взяли на шестой минуте вместо одиннадцатой. Третий пункт исполнили без моего приказа, и захваченное через четыре минуты уже стояло обороной. Замена приняла партию. Условие возврата вывело людей.
Не сработали две вещи: время подноски, взятое с городка, и знание о германском ходе, устаревшее за пять ночей.
Шесть минут против двух с четвертью казались мне честным запасом. Но на городке подносчик шёл, а здесь дважды ложился под огнём соседнего узла — того самого, который стоял во всех моих бумагах.
Ошибки были две, и обе мои: одна арифметическая, другая — в том, что старое знание я принял за нынешнее. Отделить, какая из них стоила правого колена и Белецкого, было нельзя. Перед выходом он записал мои слова в книжку и прочёл их вслух.
Туров доложил в четвёртом часу, стоя, и доложил по форме, и в докладе его не прозвучало ни слова про то, чего я не спрашивал.
Я спросил только про одно — про то, чего в докладе быть не могло:
— Он знал, что подноска не дошла?
Туров подумал.
— Знал. Он в десятую минуту послал ко мне человека спросить, где ящик.
— Что человек передал?
— Что ящика нет. Он на это ответил, что тогда пусть идут по одной, а не по две, и стал считать вслух, чтобы люди кидали через раз.
Больше я не спрашивал.
Исправление я продиктовал Михееву в семь утра, покуда не рассвело окончательно и покуда счёт ещё лежал на столе.
Первое: подноска идёт двумя цепями с разных направлений; одну из них ведут по отдельной канавке — той самой, которую мы отрыли после гибели восьми порожних подносчиков.
Второе: носимый запас на человека увеличивается с восьми гранат до двенадцати, и увеличивается за счёт того, что каждый второй в партии не берёт с собой ничего сверх лопаты.
Третье: ящик в двадцать четыре разбивается на две по двенадцати, и подносчик несёт половину, а не целый ящик, и потому ложится и встаёт быстрее.
Четвёртое, и его я продиктовал последним: всякое время, считанное на учебном городке, множить на два, покуда не сосчитано на местности, где по этому месту бьют.
Михеев записал все четыре, послюнявил карандаш и спросил, куда это заносить.
— В порядок прохождения. Шестым, седьмым, восьмым и девятым пунктом.
Хоронили в тот же день, за лощиной, у крайних хат. Убитых положили в общей могиле, Белецкого — отдельно: офицера кладут отдельно.
Из полка не прислали никого — до них было двести вёрст и три дня, а земля в мае держит недолго.
Ерошка правил подводой, на которой их привезли. С кладбища он уехал первым и ни на кого не поглядел.
Утверждение пришло на другой день, девятого, с посыльным, и лежало оно в одном пакете с ответом на моё донесение о выборе участка.
Приказом по фронту особая команда утверждалась в существующем составе, а её начальником — я, капитан Северцев.
Ниже, отдельной строкой, стояло: результат опытной работы минувшей ночи признать удовлетворительным, исправления по расходу и подноске донести особо.
Бумага была короткая, чистая и совершенно справедливая.
Я прочёл её стоя, у стола, при Михееве и Дёгтеве, и почувствовал только одно: счёт сошёлся. Сорок один человек за четыре пункта, и в этом счёте нет ни ошибки, ни несправедливости, и предъявить его некому.
Донесение об исправлениях я написал без общих выражений и без слова о храбрости: она этой ночью была у всех и ничего собою не закрывала. В донесении стояли четыре пункта, при каждом — число и минута, на которой оно сломалось. Отдельно я указал, что время подноски было взято с учебного городка, где вдоль открытого места не бьёт никто, и что такую поправку надо внести по всему фронту.
Ещё одной строкой я поставил: всякую непроверенную работу противника считать готовой; назвать её неконченой можно только по наблюдению предшествующей ночи.
Обе строки я перечитал и не вычеркнул, хотя из них выходило ровно то, что из них выходило.
Арсеньев приписал внизу своей рукой, чернильным карандашом, две строки, и обе были по существу.
Первая: «Второй час не проверен. Вы вышли на сороковой минуте».
Вторая: «До готовности фронта двое суток. До дела — сколько дадут».
Я сложил бумагу и убрал её к промеру.
Потом я сосчитал не потери, а тех, кто знал четыре новых пункта.