Девятнадцать человек от двух корпусов: несколько офицеров, остальные унтер-офицеры.
Один из капитанов был старше меня по выпуску.
Я поздоровался, назвал порядок дня и отошёл в сторону, и в сторону эту я отошёл нарочно, потому что учить их я не собирался.
Учили другие.
Зотов взял машины и фланги. Он поставил приезжих у своей позиции и говорил о том, чего в двадцати листах не будет: как выбирать место по тому, откуда тебя увидят раньше; сколько ленты стоит очередь по пустому; и что чужую машину уже перенесли, а ты ещё полминуты бьёшь в землю.
Он говорил, перекладывая соломинку из угла в угол, и на середине его перебил тот самый капитан:
— А если бить не по вспышкам, а по площади?
— По площади можно, — сказал Зотов. — Ленты не хватит.
— На сколько не хватит?
— На всё разом. У вас две ленты, а площадь ими не закроешь.
Капитан помолчал и достал книжку.
Он записал за унтер-офицером — стоя, на колене, не переспрашивая.
Год назад Зотова никто не спрашивал ни о чём, кроме того, чист ли ствол.
Лыков показывал не стрельбу, а порядок расчёта: кто за кем принимает и почему запасной должен знать не свою работу, а работу того, кого заменит.
На вопрос, кто это придумал, Лыков ответил, не оглядываясь на меня: придумали под Козювкой, когда в расчёте осталось двое и каждый знал только свою ручку.
Он сказал «придумали». Не «его благородие придумали» и не «я придумал».
Дёгтев учил промеру, и учил он его так, как учат ремеслу, а не науке: верёвка, на которой узлы навязаны через десять шагов, счёт вслух, запись в два столбца, пустая полоса внизу под то, чего ещё не знаешь.
— А зачем полоса? — спросил кто-то из молодых.
— А затем, что вы её через неделю заполните, — сказал Дёгтев. — И вот тогда лист начнёт стои́ть чего-нибудь.
Сорока учил подноске.
Его слушали хуже всех, потому что подноска — не то ремесло, за которым едут за сорок вёрст. Он это понимал и потому начал не с правил.
— Восьмого числа, братцы, у нас в правом колене трое суток спустя одиннадцатого числа… — он сбился, махнул рукой и начал заново. — Восьмого у нас в колене три минуты нечем было отвечать. Три минуты. За эти три минуты убило двенадцать человек и одного офицера. А отчего? Оттого, что ящик шёл шесть минут по бумаге и одиннадцать по земле.
Он подождал.
— И бумагу писал не дурак. Бумагу писал вот он, — и Сорока показал трубкой в мою сторону, не поворачивая головы. — А всё одно вышло одиннадцать.
Приезжие обернулись на меня.
Я не сказал ничего.
Сорока подождал ещё и договорил:
— Так вы теперь всякое время, какое на плацу намерите, надвое множьте. Пока по-настоящему не мерили.
Это был четвёртый пункт, и он произнёс его так, как произносят своё.
К вечеру мои люди несколько часов отработали на ногах, охрипли и были злы, а приезжие уехали с исписанными книжками и двумя волокушами, сшитыми на месте из плащ-палаток.
Перед отъездом старший из капитанов подошёл ко мне и сказал одну фразу, которую я потом вспоминал чаще, чем следовало:
— У вас люди говорят как офицеры.
Я ответил, что по расписанию офицеров у меня трое, теперь осталось двое, и говорить кому-то приходится.
Он поглядел на меня и прибавил, уже другим тоном, без всякой любезности:
— Я не в укор. Я к тому, что мне своих так не выучить. У меня их выучат за меня в первом же деле, и половину я после этого недосчитаюсь.
Он не прибавил ни слова и уехал.
Не всё в этот день шло гладко.
Штабс-капитан из второго корпуса, немолодой и воевавший с четырнадцатого года, сказал Дёгтеву, что мерить верёвкой с узлами их учили ещё в училище и за этим ездить незачем.
Дёгтев поглядел ему в переносицу и согласился.
— Учили, ваше благородие. Только мерить и записывать — разное. Вы промер за март покажете?
Промера за март штабс-капитан не показал: его не было.
Он не обиделся и после сам подсел к Дёгтеву и просидел с ним до обеда.
А один из приезжих унтеров поправил Лыкова, и поправил верно: у них в полку запасного номера ставили не третьим, а вторым, и Лыков, подумав, сказал, что вторым лучше, и что он это перенесёт.
Я стоял поодаль и слушал, как мою часть учат чужие.
Тринадцатого я переписывал листы набело и на четвёртом листе остановился.
Шапка была написана по форме, как пишется всякая такая бумага, и в шапке этой стояло: «Разбор опытной работы, произведённой в ночь на 8 мая с.г. Составил начальник особой команды капитан Северцев».
Составил.
Я перечитал это слово несколько раз, и оно с каждым разом делалось всё менее верным.