Их называли, и это заняло четверть часа, и четверть часа эта была потрачена лучше, чем вся ночь.
Второе. Задача даётся не приказом на бросок, а условием.
— Не «идти по свистку», а «идти, когда справа перестанет бить машина». Не «отходить по сигналу», а «отходить, если через полчаса не подадут ящик». Условие человек помнит, когда меня рядом нет и свистка не слышно.
Туров записал оба правила в книжку. Записал не сразу — сперва подумал.
— Господин капитан, а в наставлении этого нет.
— В наставлении этого нет, — согласился я.
Через час к Зотову подошёл Туров.
Он снял правую перчатку, подержал её в кулаке и сказал вежливо, ровно тем голосом, каким говорят, когда решили не ссориться:
— Игнат Матвеич. Я не спорю с вашей наукой. Но вы велите господам офицерам бросать по счёту вслух вместе с людьми, а это, простите, срамно. Я поручик и в полку учу сам.
Зотов вынул соломину.
— Ваше благородие, бросьте разок по-своему.
Туров бросил — быстро, красиво, из-за плеча, как бросают на смотру. Болванка ушла в темноту и шлёпнулась шагах в тридцати.
— Хорошо, — сказал Зотов. — А теперь так же, только лёжа, в воде, из-за бруствера в две ладони, и чтоб рука не поднялась выше бруствера.
Туров лёг.
Ему пришлось лечь в ту самую воду, которая стояла на палец, и бросать снизу, коротким движением от локтя, и первая болванка ушла в бруствер и свалилась ему под ноги. Он полежал секунду, глядя на неё.
Зотов подождал.
— Считайте.
— Раз, — сказал Туров. — Два. Три.
Вторая ушла в круг.
Он поднялся, мокрый спереди целиком, отряхнул руки о полы шинели и надел перчатку обратно, и после этого до самого роспуска бросал вместе со своей четвёркой и считал вслух, как все…
Учить я велел до половины третьего.
К этому часу люди перестали бросать красиво, начали бросать одинаково, и это было всё, чего я хотел от первой ночи. Четвёрки я держал одни и те же нарочно, чтобы человек привыкал не к приёму, а к троим соседям и знал их по голосу в темноте.
— Игнат Матвеич. Сколько таких ночей нужно?
— Десять, — сказал Зотов. — Ежели по-хорошему.
— У нас четыре.
— Тогда четыре и выйдет. Не десять.
Аэроплан пришёл в начале десятого. С востока, из-за спины. Потому и услышали поздно.
Шёл он невысоко, тысячи на полторы шагов. Прошёл над деревней. Отвернул. Вернулся другим галсом и пошёл вдоль дороги, разглядывая её. По нему били из винтовок, без толку. Он ушёл на запад не торопясь, и в этой неторопливости было оскорбительное.
Я приказал разойтись от сараев и не собираться кучей.
Приказание опоздало. Виноват в этом не аэроплан.
Кухни стояли на открытом месте за большим сараем. Их поставили там, где удобно возить воду. В девять часов у котлов собрались человек шестьдесят с котелками; над ними столбом стоял дым.
Первый снаряд лёг перелётом, за сараем, в кустах.
Второй — недолётом, в канаву. Вода поднялась чёрным столбом вместе с глиной.
Третий пришёл в очередь у кухни.
Дальше пошло то, что всегда идёт. Гарь. Звон в ушах. Крик длинной ровной нотой. Топот в разные стороны. За сараем билась лошадь. Кто-то бежал ко мне и что-то докладывал, и я не разобрал ни слова.
Батарея работала минут семь. Обыкновенная лёгкая батарея, стрелявшая по указанной точке.
Своё мы собрали через час.
Убиты двое. Отмеченный мной, Степан Курочкин и рядовой Пасечник — из тех двадцати, что оставлены на работах.
Ранены четверо, тяжело двое. Бурцев получил осколок в предплечье и остался в строю: кость не задета, перевязал себя сам, молча и аккуратно.
Курочкин лежал у котла. Котелок был полон.
Я постоял ровно столько, чтобы запомнить фамилию правильно. После пошёл смотреть, откуда виден дым.
Виден он был отовсюду.
С бугра, которому я так радовался — не тонет! — дым от двух кухонь поднимался прямо. Всякий наблюдатель, прошедший над нами хоть раз, отметил бы точку на карте и подписал: скопление.
— Ваше благородие, кухни перенесть в лощину? — спросил Зотов.
— Перенести. Топить затемно и до рассвета. Днём — холодное.
— Люди, ваше благородие, поворчат.
— Пусть ворчат.
Я велел собрать всех. Говорил я коротко.
— Двое убиты не в бою. Убиты потому, что стояли кучей и топили кухню днём на бугре. Отныне: у котлов больше десяти не собираться. Движение — четвёрками, держать разрыв. На открытом месте не строиться вовсе. Кто соберёт кучу — ответит передо мной. Немец спросит вернее, но позже.
Ночью их лица я бы не разглядел. Тут разглядел.
Молчали они не в осуждение и не в сочувствие. Так молчат, когда начальник сказал вслух то, что уже поняли сами.
— Довольно. Разойтись по четвёркам.