Прошли мимо коновязи, где спал ездовой. Одна лошадь повернула к нам голову и переступила, и мы стояли, пока она не успокоилась.
Прошли мимо ямы с пустыми ящиками из-под снарядов, и Присяжнюк на ходу нагнулся, поглядел на маркировку и после, уже на нашей стороне, сказал, что ящики лёгкого калибра и что их там на две батареи.
Провода Присяжнюк начал читать сразу, как только мы вышли из хода в тыловую полосу.
Он делал это не глазами, а рукой: находил линию, вёл по ней ладонью до столбика или до кола, считал, сколько проводов идёт вместе, и шёл дальше. Один провод — это к наблюдателю или к посту. Два — к роте. Четыре и больше, да ещё связанные в жгут и подвешенные аккуратно, а не брошенные по кустам, — это туда, где живут постоянно и где боятся обрыва.
Он вывел нас по трём проводам к землянке, где не было ничего, кроме спящих: там жил старший команды связи, и три провода означали не штаб, а мастерскую. Мы долго лежали неподалёку, покуда Присяжнюк не сообразил, что провода эти не приходят, а уходят и вести надо не по числу, а по тому, в какую сторону натянуто.
Он объяснил мне это шёпотом, с досадой на себя. Это было единственное место за всю ночь, где пришлось решать: возвращаться или искать дальше. Я решил искать. Времени оставалось мало.
На исходе отведённого времени он нашёл толстый жгут.
Жгут шёл от второй линии назад, вдоль обратного ската, и уходил в дубовый молодняк, и в молодняке стояли три землянки, и над средней торчала печная труба, и труба эта не дымила, потому что дымить в мае ночью незачем, но была тёплая.
Присяжнюк потрогал её и показал две ладони.
Тёплая печь в мае значит, что в землянке сушат бумагу.
Сушат её, когда бумаги много и она нужна ежедневно, — там, где ведут журнал переговоров и держат всё принятое за сутки.
Лежали и считали, кто входит и выходит.
Вышел один. С ведром. К ручью.
Вернулся. Не заперся.
Дверей там не было. Полог.
Тарабрин и двое пошли к средней. Двое к крайним. Шадрин остался на тропе.
Я шёл третьим.
Взяли мы не того, кого искали.
Офицера там не было. Офицер был у соседей, и его ждали к утру.
Был телефонист. Один.
Телефонист сидел спиной ко входу, в наушниках, и не слышал нас за собой.
Тарабрин взял его сзади. Рта не зажимал: зажатый рот мычит.
Взял за горло и держал, пока тот не обмяк.
Не насмерть. По счёту.
Дальше пошла бумага.
Лампу не гасили. Если свет в щелях пропадёт, снаружи заметят.
Присяжнюк сел на его место. Надел наушники.
Послушал. Снял.
Показал пальцем вверх: работает.
Значит, спрашивать могут в любую минуту.
Он взял карандаш, лежавший у аппарата, и написал в журнале строку. По-немецки. Кривовато.
Потом объяснил на нашей стороне: написал то же, что стояло строкой выше. «Без перемен».
На столе лежал журнал переговоров. Толстый, в клеёнке.
Присяжнюк снял его первым.
Под журналом лежала папка с приказом и схемой.
Схему я узнал сразу.
Не по чертежу. По излому.
У моей перекидной был незапланированный излом влево: там Ковтун поставил раму криво, и её не стали переставлять.
Излом стоял на их схеме.
На ней были мои сапы.
Обе. Ложная и настоящая.
Настоящая — с изломами, с плацдармом, с обеими выброшенными вперёд ячейками.
Я взял это в руки и стоял с этим дольше, чем следовало.
Тарабрин тронул меня за локоть.
Мы вязали телефониста и уходили, и на этом кончилось наше везение.
В молодняке был второй.
Он спал в третьей землянке. Один из наших туда заглядывал и никого не увидел: тот спал за печкой.
Он вышел на воздух. По нужде.
И он нас увидел.
И он не закричал.
Он побежал.
Кричать было далеко, а до второй линии — близко.
Шадрин нагнал его в кустарнике и снял ножом, в спину под лопатку. Это было единственное, что мы в ту ночь сделали шумно: упавший человек в кустарнике слышен.
Шум продержался недолго.
Этого хватило.
Со второй линии окликнули.
Никто не ответил.
Окликнули второй раз.
Пустили ракету.
Обратно мы пошли не низиной.
Низина была прямая и наезженная, и по ней в эту минуту уже шли.
Обратно пошли левее, через ту самую старую сеть, которой воспользовались восьмого.
Сапёры валили колья на ходу. Подвязывать обратно было некогда.
Восемь человек прошли сеть сразу. Шадрин и Присяжнюк шли сзади.
Двое остались в проволоке.
Гренадер Малявин и сапёр Кочергин.
Кочергин валил кол и не успел выйти из-под сети, когда ударили с фланга. Его убило сразу.
Малявин остановился над ним. Стал поднимать.
Ему сказали идти. Он не пошёл.
Его убило второй очередью, той же машиной, там же.
Малявин — тот самый, что в правом колене кинул последнюю гранату почти себе под ноги.