К утру всё было кончено.
Германцы вводили в дело всё, что у них было под рукой, и вводили не отчаянно, а расчётливо: дважды они пытались отойти организованно, оба раза прикрываясь пулемётом, вынесенным на бровку, и оба раза пулемёт снимал Лыков со второй машины — не потому, что был лучше их номеров, а потому, что стоял там, куда они не смотрели.
Дёгтева ранило незадолго до конца, при трубе на бровке, когда он назвал «между два и три» и ждал разрыва, чтобы поправить.
Германская граната разорвалась ниже, у самой бровки.
Осколки взяли лицо.
Правый глаз вытек сразу. Скулу раздробило. Левым он видел.
Он не выпустил трубку и договорил в неё то, что начал, и назвал поправку, и поправка была верной, и только после этого сел на дно и стал ощупывать лицо.
Ощупывал он его левой рукой, медленно, как ощупывают чужую вещь, и первое, что сказал, было не про боль и не про глаз.
— Куст сбило, — сказал он. — Первый номер теперь не по кусту. Скажите Свиридову: первый номер — по расщеплённому бревну, а бревно теперь второе.
Ему сказали молчать.
Он замолчал.
Вынесли его на волокуше по той самой канавке подносчиков, отрытой заранее.
Носилки в эту канавку не входили. Волокуша вошла.
Счёт мне принесли днём.
Убито сорок два человека. Ранено девятнадцать. Из ста семидесяти одного, вышедшего утром, выбыл шестьдесят один.
Большинство убитых легли в ближнем бою, за поворотами, на первых шагах после угла. Остальные — под артиллерией в тылу и на бровке хозяйственного хода, когда поднялись встречать германцев, хотя им это было запрещено.
Я велел записать это разбиение отдельно и против каждой цифры поставить место.
Больше трети раненых были задеты своими же гранатами, брошенными обратно из-за угла. Этого счёта в двадцати листах не было; теперь он туда пойдёт.
Из ближнего круга не убит никто, и в этом не было ни справедливости, ни закономерности: их берегло то, что каждый стоял на месте собственного выбора. Сорока был при подноске, Зотов и Лыков — у машин, Михеев — в тылу. Шадрин стоял на гребне при трубе и трижды предупредил о новых группах раньше наблюдателя.
Тяжело ранен один: старший унтер-офицер Дёгтев Терентий Иваныч.
Гибли новые.
Загорулько убит на третьем повороте правого колена, гранатой.
Присяжнюк убит у второго провода, когда сращивал его после нового обрыва. Провод он срастил.
Тарабрин жив и не ранен.
Похоронная команда работала весь день и ещё половину следующего, и работала она вперемешку: своих и чужих носили одни и те же люди, потому что других не было и потому что лежали они вперемешку тоже.
Своих клали за лощиной, там же, где Белецкого, и на этот раз офицера среди них не было, и оттого не пришлось делать отдельной могилы, и я поймал себя на том, что подумал об этом с облегчением, и на этой мысли остановился.
Германских тел на нашем участке и перед ним осталось почти двести. Сколько они унесли, я не знаю: по хозяйственному ходу уносили под огнём и не всех.
Это были тяжёлые для них потери, и это не был разгром, и я не стану писать, что мы их разбили. Мы отбили частное наступление с ограниченной целью, которое они вели двумя ротами при двух лёгких батареях, и отбили его потому, что двое суток знали всё.
Донесение я подал в тот же день по форме двадцати листов: слева число, справа — кем и чем оно взято.
Против двадцати минут артиллерийской подготовки стояли показания пленного и журнал переговоров; против двух рот в хозяйственном ходу — захваченный приказ; против ста девяноста четырёх тел — счёт похоронной команды.
Арсеньев ответил в тот же вечер и ответил тремя строками.
Первая: удар отбит, участок цел, донесение принято.
Вторая: представления на отличившихся подать отдельным листом.
Третья, приписанная от руки и без всякой связи с первыми двумя: «Пополнения до дела не будет. Ни у кого».
Восемнадцатого вечером я сидел с двумя листами.
На первом стоял счёт.
На втором — остаток команды: сто двадцать два человека при двухстах пятидесяти по расписанию, офицеров двое.
Идти с этим — в какой бы день ни назначили.
Из четырёх партий оставалось две с половиной. Пулемётная часть уцелела почти вся, сапёров осталось семь, подноска тоже вышла из дела почти целой. Только здесь прежние поправки показали себя числом, а не словом.
Пополнения не будет ни у кого. Перед общим делом резервы стоят там, где их поставили, и ради одной отбившейся команды их не тронут.
До дела оставалось четверо суток.
Восстанавливать было некогда.
А идти всё равно придётся — тем же порядком и теми, кто остался. Из четырёх новых пунктов, купленных Белецким, три сработали безупречно.