Четвёртый — тот, где сказано множить время учебных замеров на два, — проверить было не на чем.
Он и не понадобился: нынче шли не мы.
Свиридов прислал вечером записку в одну строку — ту самую меловую манеру, только на бумаге: «Расход двести шестьдесят четыре. За три точки и промежутки. Считаю дёшево».
Он приписал ниже: «В феврале мне на такое не дали бы и сорока».
Это был весь его счёт по старой занозе, и другого он не предъявил ни разу.
К Дёгтеву я зашёл вечером.
Он лежал с забинтованной головой, и повязка закрывала правую сторону лица целиком, и левым глазом он смотрел в потолок, а когда я подошёл — перевёл его на меня и остановил там, где привык: чуть выше, в переносицу.
Говорил он с трудом: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков, и он это знал и оттого говорил медленно и коротко.
— Три экземпляра, ваше благородие. Один у вас, один у Турова, третий в ящике.
Я сказал, что помню.
— Ну, — сказал он, — стало быть, всё на месте.
Глава 22
Считать живых
Михеев читал список вслух.
Сорок две фамилии можно прочесть за несколько минут. Он читал сорок: читал не фамилии.
— Пилипенко Остап, землекоп, из-под Полтавы. Убит на выносе земли, шагах в двадцати от своей траншеи, с мешком.
— Осьмухин Иван, плотник, вологодский. Поставил девятнадцать рам. Убит на следующую ночь, почти там же.
— Присяжнюк Гавриил, телефонист, подольский. Убит у второго провода. Провод срастил.
— Загорулько Микита, землекоп. Убит гранатой на третьем повороте.
И так далее, и так все сорок два, и на всякой фамилии стояло, кто он был до войны, что он умел и где его убило.
Это была его собственная форма, и я узнал её сразу — она была моя: число в первой колонке, затем кем и чем взято. Он переложил её на людей.
Я слушал стоя, не садился и никого не отпускал. На это ушло время, которого у меня не было.
Слушали старшие партий и отделений, кто уцелел, и те из новых, кого вчера некуда было девать. Один молодой начал переступать с ноги на ногу; сосед тронул его за локоть, и он перестал.
Под конец Сорока вышел из строя, не спрашивая, стал рядом с Михеевым, и дальше они читали по очереди. Сорока спотыкался на отчествах, и оттого его строки слушались тяжелее.
Потом я понял зачем: у Михеева начал садиться голос.
Похоронная команда кончила к полудню девятнадцатого. Своих схоронили за лощиной, рядом с Белецким, в двух общих могилах.
Германцев схоронили отдельно, ниже по скату, и хоронили их те же люди: других не было.
Ветлугин вёл счёт обеим сторонам на одном листе, разделённом чертой, и под конец перестал различать половины. Назвал германское тело нашим номером, поправился, вычеркнул, снова поправился — и сел на бруствер, не в силах продолжать.
Его не трогали. Потом он встал и дописал.
В итоге вышло: наших сорок два, германцев сто девяносто четыре. Лист он подал неразрезанным, с чертой посередине; я велел переписать наших отдельно, а прежний сжечь.
Он спросил зачем.
Я сказал, что в донесение пойдут два числа, а в память людям — одно, и незачем им видеть, как эти два числа лежат на одной бумаге.
Наградные представления я писал ночью.
Писал я их по той же форме.
Против всякой фамилии стояло не «за храбрость и мужество», а что человек сделал, когда и при ком.
Против Присяжнюка: «Восстанавливал перебитый провод под огнём; провод срастил; убит на этой работе. Свидетель — унтер-офицер Тарабрин».
Против Дёгтева: «Корректировал огонь с бровки; после ранения договорил верную поправку». И два свидетеля.
Против Зотова, Лыкова, Ковтуна, Тарабрина и Сороки — каждому своё дело.
Форма эта была неудобная и длинная, и всякий, кто читал наградные листы, знает, что пишут их иначе и что от лишних подробностей у них в управлении делается изжога.
Я всё-таки написал так.
За полтора года я узнал цену словам в наградных листах. «За отличие в бою» — слова, за которые не спросишь; а «корректировал с бровки, отказавшись уйти за скат» можно проверить. Такое либо пройдёт целиком, либо не пройдёт вовсе.
Фамилий вышло двадцать девять, и я знал: пройдут не все, а до людей награда дойдёт не раньше осени.
Я перебрал в уме тех, кого не вписал, и на четверых остановился отдельно.
Двое из них сделали ровно то, что делали всегда, и делали это в самом дурном месте, и уцелели; за это не представляют, потому что представление требует особого случая, а у них случай был обыкновенный, только в аду.
Третий, молодой, бросил гранату из-за поворота, не сосчитав; её кинули обратно и ранило двоих своих. После он удержал тот же поворот. Я его не вписал и не наказал.