Таких он отдал в подноску всех до одного.
Прочих разложили по партиям так, чтобы всякий новый стоял между двумя старыми и ни один — рядом с другим новым.
Это придумал Туров, взяв из моего же порядка: замена рядом с тем, кого заменяет, учится быстрее.
Полевой госпиталь развернули в местечке, в школьных зданиях и обывательских хатах, за неделю до общего дела. Это говорило о сроке яснее всякой бумаги: перед наступлением госпитали придвигают.
Я приехал не с пустыми руками — в лазарет с пустыми руками нельзя. Сорока собрал у людей табак и сахар; я вёз мешок на коленях и всю дорогу чувствовал себя дурно оттого, что везу так мало.
Дорога шла на запад мимо встречных обозов, новых батарей, пехотных колонн и парков со снарядами, поставленных прямо в поле под брезентом. Укрывать их от глаза было уже поздно и незачем.
Никто из встречных не знал числа, и всякий встречный вёл себя так, как ведут себя люди, которые знают, что оно близко.
Дёгтев лежал в первой школе, в классе с рядами коек. На чёрной доске кто-то написал расписание перевязок, и я, сам того не заметив, прочёл его как рабочий урок.
Повязка закрывала правую половину лица. Левым глазом он смотрел в потолок, а увидев меня, остановил взгляд чуть выше глаз, как привык.
Говорил он медленно: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков.
— Промер за восемнадцатое кто снимал?
— Ветлугин.
— По колену или по всей?
— По всей.
— Пусть перемерит по колену, — сказал он. — По всей там водомоина, а её меряют отдельно. Я ему говорил, он забыл.
Я сказал, что передам.
Он полежал молча, глядя вверх, и после сказал:
— Ветлугин мерит верно, а записывает не в те графы. Он в правую пишет, что мерил, а надо — чем. Это разное.
— Я ему скажу.
— Скажите, чтоб не мне. Мне уж не надо.
Он выговаривал слова с усилием и делал между ними промежутки, и в этих промежутках было слышно, как в конце класса кто-то ровно и негромко бредит, и как за окном идёт подвода.
Он выждал и сказал то, ради чего, надо полагать, и заговорил про промер:
— Меня отправят в тыл. Правым не вижу, и глубину по голой земле одним глазом теперь беру хуже, я нынче пробовал по палате.
Он произнёс это ровным счётным тоном.
— Табличка осталась. Промер за восемнадцатое пусть перемерят. Больше я вам ничего не должен.
Сестра милосердия, стоявшая в это время у соседней койки, обернулась на его голос — не на слова, а на голос, — и подошла, и сказала ему, чтобы он не говорил так много: от разговора у него будет тянуть шов.
Это была Вера Андреевна.
Она переменилась.
Не постарела, а стала суше и точнее в движениях; так двигаются руки человека, работающего смену за сменой не первый месяц.
Она узнала меня и не выказала этого ничем, кроме того, что чуть задержалась, поправляя ему подушку, и сказала не мне, а ему:
— Ваш начальник посидит пять минут, и вы будете молчать.
Потом она поздоровалась и спросила про руку, о которой я сам уже забыл.
Я просидел отведённое время и молчал, и он молчал тоже. За полтора года мы столько часов провели рядом над промерами и таблицами, что говорили только о деле; когда дела не стало, молчание оказалось не пустым, а спокойным.
Уходя, я сказал только важное: промер перемерят, таблица сохранена, а в новой части будет написано, кем он был.
Он повёл левым глазом, что означало у него согласие.
Мы вышли в коридор, где стояли носилки и пахло карболкой и мокрым деревом, и говорили о деле.
Она сказала, что мест уже меньше, чем лежащих, а перед общим делом положено иметь запас; запаса нет ни у кого.
Я сказал, что у меня то же самое.
Она знала: раненых с нашего участка привезли днём, и по ним она поняла про бой раньше, чем заговорили вслух.
Потом она сказала одну вещь, которая осталась со мной надолго.
— Во второй школе лежит человек без ног, — сказала она. — Он научил соседей писать письма за тех, кто не может. Теперь у них очередь, и никто уже не помнит, с кого это пошло.
Я спросил фамилию.
Она назвала. Фамилия была не Гужева.
— Он говорит, его этому научил кто-то в Двинске, — сказала она. — А тот, в Двинске, тоже от кого-то.
Она объясняла, почему во второй школе не хватает бумаги, и не поняла, отчего я переспросил.
Я не стал объяснять, откуда это пошло: не знал и сам. Может быть, из Двинска, а может быть, безногий фельдфебель в тыловом госпитале придумал то же самостоятельно.
На прощание она назвала фамилию из тех, что я диктовал в декабре. До сих пор не спрашивала: боялась спросить не вовремя.
Я сказал, как это было.