Их развели.
Лыков подошёл ко мне перед сумерками. В руках он держал мешок, а в мешке лежало шесть ножниц для резки проволоки — тяжёлых, сапёрных, с длинной рукоятью, две совсем новые.
— Откуда это у тебя?
— Из парка, — сказал он.
— Это из какого парка?
— Из соседского.
Он поставил мешок к моим ногам и добавил, глядя в сторону:
— Расписку дал. Фамилию написал свою, часть — вашу. Ежели спросят, спросят с меня.
Спросить надлежало бы теперь же. Я взял одни ножницы, попробовал ход, вернул в мешок и велел раздать по четвёркам — по одним на партию, четвёртые в запас.
— Прохор Иваныч.
— Слушаю.
— Кость у нас теперь есть, а мяса нет. Ножницы не режут проволоку сами.
— Так режут-то люди, — согласился он. — А люди у нас со вчерашнего.
К вечеру список пришлось переписать. После потерь к выходу оставалось семьдесят девять. Я вернул в строй одного из рабочих — того, кто прошёл первые две задачи и свалился с доски, но не выругался. Так людей снова стало восемьдесят.
Во втором столбце против фамилий стояли ремёсла. Против фамилии Курочкина не стояло ничего: я не успел его спросить.
До срока оставалось три дня. За них мне следовало вывести на германскую проволоку и вернуть обратно восемьдесят человек, половина которых видела гранату только на смотру.
Я достал книжку и перечитал два столбца шагов, списанных в феврале с дёгтевской таблички. Шаги были ровные и убедительные. Убедительность бумаги в темноте не стои́т ничего.
— Игнат Матвеич. Ночью пойдём смотреть сами.
— Оно бы и не мешало, — отозвался Зотов от костра. — А то всё по бумажке ходим.
Глава 3
Своя полоса
Мы подошли тыловым ходом сообщения затемно. Впереди шёл Ковтун, за ним четвёрка охотников, дальше остальные, а я держался в середине, потому что начальнику в такой колонне место не впереди, а там, откуда слышно и голову, и хвост.
Ход сообщения был мой.
Его рыли в ноябре по моему приказу, и я помнил, где он делает лишнее колено, чтобы не тянуть по прямой под наблюдением. Колено стояло на месте. Доски на дне стояли на месте. И вода в нём стояла.
Она поднялась. Мы шли по щиколотку, а местами по колено, и деревянный настил под сапогом чувствовался только там, где его прижало глиной.
У поворота к третьей роте нас встретил часовой, окликнул и, узнав, растерялся.
— Ваше благородие… вернулись?
— Прикомандирован. Кто нынче за начальника участка?
— Господин штабс-капитан Ольшанский.
Слово «прикомандирован» я выговорил без запинки и второй раз за сутки убедился, что оно означает.
Ольшанский вышел через четверть часа, застёгнутый на все пуговицы, как в феврале, как в декабре, как, вероятно, в день своего рождения. Он выслушал моё «имею предписание штаба фронта» до конца, хотя мог остановить меня на середине, и после этого сказал:
— Полосу знаете лучше меня. Людей поставите где угодно, кроме второй роты: там сыро и завалило ход. Кормиться будете от нас, я распорядился.
— Благодарю, господин штабс-капитан.
— Не благодарите. Вы мне даёте восемьдесят человек в тылу и забираете взамен спокойствие, — он подумал. — Вы ведь пойдёте за проволоку.
— Пойду, и не один раз.
— С моего участка?
— С вашего, иначе не выйдет.
— Тогда я обязан знать когда, чтобы мои не открыли по вас огня.
— Что у вас переменилось с февраля?
Ольшанский ответил, не заглядывая в бумагу, и по порядку, как отвечают человеку, который спросит ещё раз.
Пополнения не было. Налицо почти тысяча; за полтора месяца убыло чуть более тридцати, из них треть — от воды и простуды, а не от огня. Третья рота держит низину без офицера, за старшего Дёгтев. Ходы сообщения во второй роте поплыли и в двух местах обвалились, чинить нечем: горбыля дали шесть возов вместо двадцати. Немец за зиму ни разу не ходил в атаку на этом участке и дважды выносил проволоку вперёд.
— И ещё, — прибавил он. — С двадцатых чисел февраля он стал по ночам светить ракетами по расписанию. Три раза за ночь, всегда в одни и те же часы.
— По расписанию — это хорошо.
— Я думал, вы скажете «плохо».
— Плохо было бы, если б он светил, когда ему вздумается.
Размещать восемьдесят человек оказалось делом более трудным, чем провести их сюда.
Землянок на полосе ровно столько, сколько нужно тем, кто в ней живёт, и ни одной лишней. Первую четвёрку я поставил в нишу за поворотом третьей роты, вторую — под настил у кухни, дальше пошли землянки, где потеснились, и трение началось с первой же: батальонные встретили чужих не враждебно, а хуже — вежливо и молча, освобождая место так, как освобождают его в вагоне.