Ковтун дважды прошёл вдоль плацдарма. В двух местах велел подрезать бровку: она осыпалась под локтем, а осыпь днём даёт свежую полоску.
Подрезали и присыпали.
Пулемёты втащили последними, разобранными по частям. Собирали в ячейках, на ощупь.
Зотов не проронил ни звука. Лыков один раз выругался шёпотом: уронил замок себе на колено.
Провод протянули двойной. Первый — по дну хода. Второй — поверху, по земле, прижатый камнями.
К рассвету плацдарм был занят, укрыт и молчал.
С этой минуты всё, что мы могли делать, кончилось.
Впереди лежал весь световой день — неподвижно, в ста шагах от чужой проволоки.
Нельзя встать. Нельзя сесть. Нельзя приподняться на локте выше бровки.
Курить не позволяется вовсе: дым виден, а запах табака в сухом воздухе уходит дальше окопа.
Разговаривать можно только в ухо и не громче дыхания.
Отойти по нужде не выйдет. Об этом надо сказать заранее и без стеснения: человек, который не знает, что ему делать, начинает шевелиться, а тот, кто знает, лежит.
Раненого вынести тоже нельзя. Это я сказал ещё ночью, чтобы никто не узнал об этом при свете.
Раненых в тот день было двое.
Германец несколько раз лениво бил по площадям и один раз вслепую прошёлся возле плацдарма.
Первого задело в плечо, неглубоко. Он коротко охнул, и лежавший рядом старый солдат зажал ему рот ладонью, пока дыхание не стало ровнее.
Перевязали лёжа, не поднимая ни его, ни себя. До темноты у него затекло всё, что могло затечь, и, когда его подняли, он сказал, что стыдно.
Второго ближе к вечеру задело в бедро. Кровь на сухой земле темнеет, и её видно с бруствера.
Его накрыли шинелью и придавили шинель землёй.
За весь день он не издал ни звука.
Тяжелее всех приходилось тем, кто лежал у самой бровки. Оттуда германскую проволоку видно до последнего кола, и к вечеру человек знает её лучше, чем собственный двор, и уже не может думать ни о чём другом. Я несколько раз обходил крайние ячейки взглядом и видел одно и то же: люди положили подбородки на кисти и смотрели вперёд не мигая, будто перед ними была вода.
Двое из новых начали переговариваться не громче дыхания. Старший, лежавший через одного, дотянулся до ближнего, взял его за щиколотку, подержал и отпустил. После этого до вечера не было слышно ничего.
Дальше шло время, а времени в такой день не бывает.
Оно устроено иначе, чем в бою и в тылу: в бою его нет вовсе, в тылу оно идёт ровно, а на плацдарме стоит и при этом расходуется. Человек начинает считать травинки, мух, шаги за проволокой — лишь бы не начать шевелиться.
Я лежал у левой ячейки, между Шадриным и телефонистом, и впервые за войну не имел ни одного дела на целый день.
Все дела я раздал накануне: проходы, условия, замены, порядок выноса раненых после темноты. Мне осталось только лежать вместе со всеми, и я впервые понял, что этой работой они владеют лучше меня.
Всякий из них лежал так десятки раз. Я всякий раз был чем-нибудь занят.
Ковтун лежал у стыка и слушал землю. Однажды подвинулся ко мне и сказал в ухо, что справа под нами кто-то ходит. Мы послушали вдвоём: ходили не под нами, а по их ходу, по одному и в одно время.
Он записал это ногтем на ладони: писать было нечем и негде.
Сорока лежал во второй ячейке и, думаю, спал большую часть дня. Это было самое разумное, что можно было делать.
Зотов не спал. Он лежал у своей машины, накрытой мешковиной и присыпанной, и при каждом разрыве чуть поворачивал голову — не на звук, а на вспышку, — после чего снова замирал.
К вечеру солнце стало бить в глаза тем, кто лежал лицом к германцу. От него человек щурится и отворачивается, а отворачиваться нельзя.
Когда стемнело, весь плацдарм начал шевелиться, и по нему пошёл тихий звук, какого я прежде не слышал: люди осторожно разгибали руки и ноги.
Это было похоже на то, как шевелится сухая солома.
Раненых вынесли первыми. Того, с бедром, выпрастывали из-под присыпанной землёй шинели. Всё это время он был в сознании и, когда его подняли, спросил не про рану, а не сдвинулся ли он и не наследил ли.
Ему сказали, что нет.
Он спросил о единственном, что от него в этот день требовалось. Другого в нём к вечеру не осталось.
Они пришли после полуночи.
Мы их ждали.
Ждали не по догадке. Ждали по счёту.
Днём их наблюдатель раз за разом смотрел левее плацдарма, туда, где мы не тронули дёрна.
Смотреть в одно место и не понимать — значит прийти смотреть ногами.
Партия была маленькая. Девять человек, разведка, с ножницами.
Шли левее, низиной.
Приказ я отдал с вечера. Так, как отдают то, что не обсуждают.