Ни одного выстрела.
Взять целиком. Не выпустить ни одного.
Уйдёт хоть один — к утру они будут знать, что в ста шагах от них занят плацдарм.
Тогда перед атакой по нам положат всё, что у них есть.
Лежали и слушали, как они режут.
Резали неумело. Или, вернее, обыкновенно: так режут, когда не ждут за проволокой людей.
Ножницы у них щёлкали. У наших щёлкать не должны: обмотаны.
Мы долго лежали не шевелясь, зная, что рядом ходят чужие.
Пропустили их за первую линию колышков.
Тарабрин отрезал низину сзади. Ковтун пошёл в лоб. Шадрин лежал левее всех, на выходе в кустарник.
Восьмерых взяли сразу и без выстрела. У каждого был свой.
Наблюдатель насчитал восемь голов.
Их оказалось девять.
Девятый шёл последним и услышал раньше прочих.
Вышел не там, где ждал Тарабрин, — левее, в кустарник.
В кустарнике был Шадрин.
Шадрин снял его прикладом, снизу.
Позже объяснил:
— Нож в кустарнике в темноте даёт промах. А промах — это крик.
Мы долго слушали.
С германской стороны не окликнули. Часового сменили как обыкновенно, потом пустили одну ракету.
Никто ничего не понял.
Наших двое раненых, один тяжело: пробили руку штыком. Убитых не было.
У них четверо убитых. Пятерых взяли живыми.
Все пятеро говорили и не сказали ничего нового.
Но ради того, что они уже не скажут своим, всё и делалось.
Утром их отправили в тыл кружным путём, лощиной, чтобы не считали шагов.
На следующий день на плацдарме остались только наблюдатели и дежурные ячейки. Прочих отвели в ход и передовую траншею: второго неподвижного дня подряд не выдержит никто, а завтра людям надо встать и пойти.
Спали при свете, вповалку и крепко.
Расписание огня Свиридов привёз сам.
Прежде в таких листах стояли стволы: сколько батарей кому положено. Здесь стояли участки и задачи — что разрушить и чем.
Против моего участка было три цели: проволока с проходами, пулемётное гнездо на изгибе и ход сообщения за второй линией.
Тот самый ход, который мы нашли и за который заплатили.
Свиридов положил лист на бруствер и придавил камнем, потому что дуло.
— Вот эта, третья, — сказал он. — Прочтите ещё раз.
Я прочёл.
— Она стоит там потому, что вы про этот ход написали в двадцати листах, а я подал по ней расчёт. Теперь ход в списке целей.
Он помолчал.
— В феврале мне давали долю отпуска. По стволам, помните? Нынче назначили цель и дали к ней число. Первый раз за войну.
Он свернул лист и отдал мне копию.
— Это не я сделал и не вы. Это фронт так считает. Но вашего в этом — три строки, и я их вам показал.
Уже уходя, он вернулся и сказал главное, стоя и не снимая перчаток:
— Батарею мою придали вам на всё время работы. Не в поддержку. В подчинение.
— На каком основании?
— На основании распоряжения, которое вам объявили второго мая: «Части, назначенные для работы, на время работы подчинить ему одному. Все. Не по частям». По нему я нынче у вас.
Он поглядел на меня и прибавил без всякого выражения:
— Я под вашей рукой второй раз за войну. В первый раз вы у меня просили шесть снарядов и получили четыре.
Вечером из штаба корпуса пришёл пакет. Выписка из Высочайшего приказа лежала между двумя бумагами по хозяйственной части.
Капитан Северцев производится за отличия в делах против неприятеля в подполковники, со старшинством с девятнадцатого марта тысяча девятьсот шестнадцатого года.
Девятнадцатое марта — Нарочь, узел сообщения и Наливайко.
Чин мне дали за ту ночь два месяца спустя.
Я прочёл выписку стоя, у бруствера, при Михееве и Турове, и подумал только: тогда я не имел права подать требование на людей и подавал его через чужую подпись.
Михеев поглядел на бумагу и сказал одно, и это одно было по делу:
— Печать перебивать не будем, ваше высокоблагородие. Она на команду, а не на вас.
— Не будем.
— И в наряде я вас нынче не переписываю. Наряд на завтра уже написан.
— Не переписывайте.
Туров промолчал и достал книжку. Я подумал, что он записывает чин, и посмотрел через плечо.
Он записывал третью строку из расписания огня — про германский ход сообщения. Его партия пойдёт мимо этого хода, и ей надо знать, когда там перестанут бить.
Погоны я не менял: менять было не из чего и некогда.
К вечеру люди узнали через писаря. Несколько человек подошли поздравить; я ответил, и на этом кончилось.
Сорока подошёл в сумерках, стал в двух шагах и сказал не поздравление:
— Стало быть, теперь ежели что, отвечать вам вдвое.
— Вдвое.
— Ну и хорошо, — сказал он. — Значит, всё по-прежнему.
К ночи команда легла на плацдарме и в передовых окопах. Слева и справа лежали ещё тысячи людей, о которых я знал только то, что они там есть.