Расписание огня было на руках у обоих старших партий и у Зотова. Проходы в собственной проволоке перепроверили.
Вечером пришли ещё две бумаги, и обе я запомнил лучше приказа о чине.
Большинство наградных представлений вернули с пометкой «на переработку по установленной форме».
Я велел не перерабатывать.
Вторая была короткой запиской от Арсеньева: «Ваш разбор разослан по корпусам, в том числе вне фронта. Поправку соседа внёс сам. Множитель у вас теперь двойной».
Я подумал об этом ровно столько, сколько подумал бы о погоде, убрал записку и до утра о ней не вспоминал.
Михеев подвёл вечерний счёт при мне и уместил его на двух строках в последний раз перед делом.
На работу выйдет шестью меньше: двое после ранений ещё не вернулись, четверо не вернутся с конвоем до утра.
— Как записывать завтрашний день? — спросил он.
— Как всегда.
— Так завтра, ваше высокоблагородие, счёт может выйти долгим.
— Тогда начнёте с утра.
Он послюнявил карандаш и записал час.
До атаки оставалась ночь.
Глава 24
Ночь
К ночи на двадцать второе на нашем участке сделалось так тихо, как не было ни разу с апреля.
Германцы не стреляли. Мы не стреляли тоже.
Работы стали все: ни лопаты, ни кувалды, ни подводы на дороге. Кухни не ходили. Обозов не было.
За стыком капала вода.
Тишина эта была не наша и не ихняя. Она стояла над всем, что лежало слева и справа от нас на много вёрст, и над теми, кого я не видел и не увижу.
Так бывает только перед очень большим делом, и всякий, кто на этой войне прожил год, знает эту тишину и не путает её ни с какой другой.
Обход я начал поздно и шёл по ячейкам справа налево. На всём плацдарме не нашлось человека, которого надо было бы будить.
Не спал никто.
Спать им было велено. Они лежали, многие с закрытыми глазами, и это было всё, что можно сделать с приказом спать в такую ночь.
Сорока сидел во второй ячейке и держал трубку в кулаке, чашкой внутрь. Курить на плацдарме нельзя, а класть её он не хотел.
— Пасеку заведу, — сказал он соседу. — Как вернусь, так и заведу. У нас под Тамбовом липа, братцы, такая, что от неё мёд сам в рот идёт.
Сосед спросил, много ли он в пчёлах понимает.
— А ничего не понимаю, — отозвался Сорока охотно. — Оттого и заведу. Понимал бы — не стал.
Он сказал это так, как говорят, когда обоим известно, что разговор не про пчёл. Сосед засмеялся, на них зашикали, и они замолчали.
Зотов сидел у второй машины и перекладывал соломинку из угла в угол. Когда я подошёл, вынул её вовсе.
— Воду проверял, ваше благородие, — начал он и поправился: — Ваше высокоблагородие.
Чин ему был неудобен. «Благородием» он звал меня полтора года.
— Что со стволами?
— Запасных два. По расписанию четыре.
— Это я и без вас знаю.
— Я не в претензии, — сказал он. — Я к тому, что вы, ежели что, на второй машине больше двух лент не считайте.
В апреле он говорил о том, что должность можно переменить. Нынче говорил только о лентах.
Лыков лежал у первой машины и от нечего делать снова проверял исправный замок.
Ковтун сидел на дне ячейки, привалившись к стенке, и держал в горсти землю.
— Держит, — отозвался он, не дожидаясь вопроса. — К утру не осыплется.
— А что после утра?
— А после утра, — договорил он, — она уже не наша забота.
Тарабрин обходил свою партию не как унтер, а как старший. У всякого нового спрашивал, за кем тот идёт и кто идёт за ним. Получал ответ и шёл дальше.
Шадрин лежал у самого края, головой к германской проволоке. Он поведёт первую волну.
— Приметы? — спросил я.
— Куст сбитый, что Терентий Иваныч называл. Столб от старой изгороди, левее. И свежая воронка.
— Ночью различишь?
— Куст различу. Столб различу. Воронку может присыпать от нашего же огня.
Он подумал, глядя вперёд.
— Двух мне хватит.
Мы полежали рядом молча. С германской стороны было тихо так, как бывает только там, где очень много людей и все молчат по одной причине.
— Егор Прокофьич.
Он повернул голову. Я назвал его по имени впервые.
— Слушаю, ваше высокоблагородие.
— Ты в четырнадцатом на Крещенье лёд мерил в две ладони. Помнишь?
— Помню, как не помнить.
— Как ты его мерил?
— Пешнёй бил. В трёх местах. Где тоньше — там и мерил.
Он помолчал и добавил:
— Мерить надо там, где хуже. По лучшему месту никто не ходит.
Я это знал и без него. Я спросил не за тем.
Корнев пришёл на плацдарм не по службе: его сапёры утром уходили на свой участок.
Он принёс горсть земли и высыпал её мне на планшет.