Разговор я услышал в темноте и не стал прекращать.
— Гренадеры, — говорил кто-то из батальонных. — Прислали. Их, стало быть, кормить.
— А тебе-то чего жалко?
— Мне не жалко. Мне место жалко. Их восемьдесят, а сухого настилу на полтора десятка.
Спорил с ним, к моему удивлению, Сорока.
— Ты, милый, не считай чужие рты, — сказал он. — Ты считай, кто с тобой пойдёт, когда позовут. Прошлый раз, когда звали, из твоей роты пошло семнадцать душ, а с ними, вон, восемьдесят. И то тебе не понравится?
Ответа не последовало, и это был лучший исход, на какой я мог рассчитывать в первую ночь.
Михеев нашёлся сам.
Он выкатился из-за поворота и первым делом посчитал.
— Восемьдесят? Со мной вместе — восемьдесят один.
— С тобой я не считал.
— А вы считайте, — сказал он, не поднимая головы. — Вы кормить их будете от нашей кухни, стало быть, они мои по котлу, а по котлу счёт вернее, чем по списку.
Сорока сидел на приступке у входа в землянку, курил и на моё появление не встал, что было ему по чину положено, но при мне он этим правилом пользовался редко.
— Бывал я, братцы, в положении, — сказал он в пространство, — когда своё начальство приходит в гости к своему же взводу. Обедом кормят, а спать не кладут.
— Положат, Кузьма Лукич.
— Не сомневаюсь, ваше благородие. У нас нынче спать есть где, — он показал трубкой на воду в ходу. — Только мокро.
Дёгтев не пришёл.
Он стоял, где стоял всю зиму, — у поворота на низину, — и когда я подошёл, он не отдал чести первым, а сперва посмотрел на моих чужих людей, потом на меня и только после этого приложил руку.
Смотреть пошли в десятом часу.
Дневная рекогносцировка на позиционном участке выглядит смешно для человека, привыкшего к манёвру: три часа ползком, чтобы увидеть то, что видно с бруствера, и ещё два часа, чтобы поверить увиденному.
Мы взяли перископ — самодельный, из двух зеркал в жестяном коробе, у Ольшанского такой один, — бинокль и Дёгтева.
Сначала я проверил шаги.
Февральский лист говорил: от нашего бруствера до горловины — двести десять шагов; от горловины до проволоки — сто сорок. Считаны они были не мной, а Дёгтевым, с ноября, по ночам.
Ковтун и охотник из тамбовских протянули по ходу шнур с узлами, промеряя доступную часть, а дальше я мерил глазом по вешкам.
Двести десять шагов от бруствера до горловины оказались верны.
Сто сорок до проволоки — нет. Их стало меньше: немец за зиму вынес рогатки вперёд, и теперь от горловины до первого ряда было около ста двадцати.
Двадцать шагов в нашу пользу и в его тоже.
Потом увидел воду.
Низина теперь стояла полная. Он лёг рядом, взял у меня перископ, посмотрел и вернул.
— Аршин с четвертью в середине. Я вчера ходил на кромку.
— Пройдём ли по ней?
— Пройдёте по краю, где доски. Их четыре ряда, я клал сам. Только доски нынче под водой на ладонь, и по ним нужно идти не глядя, а помня.
— А кто их нынче помнит?
— Я и двое моих.
Считать пришлось и другое.
Я велел Ковтуну засечь, сколько немец держит одно место под наблюдением. Шевелились редко и в двух точках: наблюдателю, простоявшему четыре часа, всё равно приходится переменить ногу.
К полудню у меня в книжке стояло: наблюдение — левее одинокой сосны и правее пня; ракеты — по расписанию, три раза; смена — на рассвете и в сумерках, когда со стороны нашего окопа виден дым их кухни.
Дым их кухни я отметил особо. Вчера утром за такой дым мне заплатили двумя убитыми, и было в этом что-то, чего я не стал додумывать при людях.
Проволока стояла в три ряда.
Первый — рогатки, вынесенные вперёд, редкие, на скорую руку, поставленные, судя по всему, зимой и в темноте; второй — основной, на кольях, глубиной шагов в пять, старательный; третий — прижатый к самому брустверу, низкий, «спотыкач», которого с нашей стороны почти не видно и о который в темноте кладут ноги.
Всё это стояло у меня в феврале на схеме, и всё это я знал. А вот чего у меня на схеме не стояло, я разглядел только к третьему часу, и разглядел не сам.
— Ваше благородие, — сказал Дёгтев. — Гляньте левее ольхи. На бугорке.
Я глядел на бугорок минут десять и ничего не видел, кроме бугорка.
— Что там?
— Земля свежая. Её в феврале не было. И ход к ней есть, только он с изгибом, потому его не видно.
Я стал смотреть иначе — не на бугорок, а вдоль линии, — и увидел то, что должен был увидеть с самого начала: бугорок стоял так, что с него простреливался весь наш подход к горловине вдоль, во фланг.
Пулемётное гнездо.
Через полчаса Ковтун нашёл второе, правее, симметричное первому, и симметрия эта была не случайной, а рабочей: два фланкирующих ствола, поставленных крест-накрест, кроют низину и подход к проволоке лучше, чем десять стволов, бьющих в лоб.